Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

эта привычка передалась ей от предыдущей Шарли. Из трубки, зажатой между ее зубами, она затянулась табаком, к которому у нее был иммунитет, как ей о том сообщил технико-пульмонологический отдел Ассамблеи, и под звуки голосов, продолжавших разговор, проигрывала в уме различные сценарии.

Механизм трансляции по холсту или его основе означал полное уничтожение в реальности, а потом создание заново либо в реальности, либо в ложных царствах. Это была чистая теистическая чушь – воображать, будто сознание в процессе трансляции остается, это только так кажется, что остается, потому что копия, призванная заменить реального человека, выглядит очень убедительно для тех, кто остается – у идеальных копий всегда так. Эти копии заявляли, что по их ощущениям, вообще ничего не происходило, что они в полном порядке, и просили, бога ради, прекратить сдувать с них пылинки. Делая так, они, отдавая себе в этом отчет, убеждали доверчивых, будто остались тем же личностями, какими были до трансляции.

Но это было то, что Хейли-Бет по кличке Проуз называла «пропагандой нематериальной души», и являло собой методику, которую холст-паразиты использовали для того, чтобы подразнить фантазией рая небесного своих верующих и, таким образом отвлечь их от мыслей о ценности их собственной истинной жизни как части человеческой Ассамблеи. Не существует никаких компенсаций за преждевременную смерть, даже если ты знаешь, что кто-то, точно такой, как ты, но не ты, живет вместо тебя на твоем месте.

Шарли нужно было избежать этой судьбы, но каким образом?

Если бы она заявила, что у нее есть дело в другом месте, то это выдало бы ее – не могло быть никакого дела более важного, чем этот, если ты наемный ассасин Пэджа, – и в ту минуту, когда хотя бы один из них начнет подозревать, что она самозванка, ее уже можно будет считать мертвой. В конечном счете ассасины – это люди, не знающие себе равных в убийстве, и они в этом деле явно превосходят ее, когда ей приходиться защищаться, невзирая на ее подготовку в Авангарде.

Если бы она позвала на помощь осведомителей, находившихся поблизости, то тем самым поставила бы под угрозу жизни своих сестер, вынуждая их прийти ей на спасение и срывая исполнение их собственных миссий, а ее с немалой долей вероятности всё равно ждала смерть. Так что делать это не имело смысла.

Если бы она просто вышла из-за стола и не вернулась, они бы ее выследили и очень быстро, к тому же оставалось ее обязательство исследовать такие аномалии холста, как Мать Мордью, и доложить результаты сестрам, а потому, даже при том, что это могло спасти ей жизнь, это могло и поставить под угрозу работу Крестового Похода, а она никогда бы не пошла на это.

Она взяла свой бокал со стола, слизала танин с его ободка, а потом выпила остатки. Она знала, что Шарли не поставила бы бокал, не заставив его петь, а потому плотно прижала его основание к столу и провела пальцем по еще влажному ободку. Звук, который он издал, был легкий и веселый, совершенно не похожий на то, что она чувствовала внутри себя. К счастью, Глухой Сэм приглушил этот звук, наполняя бокал вином. Поверхность жидкости покрылась рябью и заволновалась, и Шарли улыбнулась Сэму, который мог видеть вибрацию, пусть при этом и не мог слышать звука.

Он улыбнулся ей в ответ.

Когда Шарли была женщиной, они с Глухим Сэмом были любовниками, независимо от того, кем был в эти дни он, она или они, а поскольку оригинал заменила Клементина, то она продолжала выполнять эту миссию. Теперь она смотрела на Сэма скромным взглядом, одновременно кокетливо взмахивая ресницами – хирурги авангарда в процессе корректировки ее лица в сторону оригинала сделали ее веки полурефлекторными, встроив нервные пути в собственные мускулы Клементины.

Если бы она попыталась застать их, включая Глухого Сэма, врасплох, проколов, например, пузырь с ядовитым газом, привязанный к ее бедру с внутренней стороны, то сопутствующий ущерб был бы весьма значителен. Шарли видела последствия действия этого яда в поле во время сотрудничества с Джудеей, но там яд применялся под открытым небом. А здесь половина клиентов ресторана превратится в посиневших мертвецов с выпученными глазами, прежде чем агент успеет унести ноги, и с немалой вероятностью по меньшей мере у одного из ассасинов – Друза или Монталбана – может оказаться иммунитет. Оба они проводили время близ Мордью, а паранойя была у них в крови, так что наверняка они тратили часть своих заработков на самые разные прививки от ядов.

Могла бы она победить их врукопашную? Она представила себе такую попытку, вообразила, как каждый из них быстро движется в боевом построении, известном ассасинам, – этакая алгебра насилия, по которой можно предсказать исход схватки, разыграв сложную тактическую игру, – и ее шансы на победу были чрезвычайно малы. Фактически ни в одном из известных ей усовершенствованных вариантов игры ей не удавалось убить четверых, прежде чем кто-то из них убьет ее, а сделает это с наибольшей вероятностью Глухой Сэм, что добавляло к результатам душок предательства.

Нередко, когда ассасины закуривают за ланчем, проходят минуты, когда они безмолвно совещаются со своими мыслями, а мир обретает ясность и важность после их курения. Это время как раз сейчас и наступило, и Шарли приняла выражение, которое говорило об ее очарованности пролетающей мимо синей мухой или о том, что она нашла закономерности в громыхании кастрюль в ресторанной кухне, или о том, как благоуханен прохладный ветерок на покрасневшей коже щек любителя вин. На самом деле, она не думала ни о чем подобном и, скрывая этот факт, опускала вниз глаза, чтобы никто не мог прочесть ее истинных мыслей, выдаваемых глазами-предателями.

Могла ли она отказаться от приглашения Матери Мордью по религиозным причинам? Ни в коем разе. Хотя стороннему наблюдателю кажется, что религиозные люди полностью утратили свои убеждения по причине очевидной лживости их веры, а потому кажутся сумасшедшими, но в отличии от сумасшедших, чьи мысли склоняются к бродяжничеству и переменам, религиозные липнут к своим заблуждениям, как прилипалы к акуле, то есть очень цепко. Отчасти это можно отнести к данным ассасинам, последним людям такого образа мышления в городе, а потому по определению наиболее привязанным к нему. Если она откажется сейчас, то ее убьют на месте, как самозванку, или еретичку, или кого-то, заболевшего неизлечимой болезнью.

Она решила выждать время и приглядываться к подворачивающимся возможностям.

Одна из таких возникла почти немедленно: Монталбан и Друз удалились готовиться к визиту к Матери Мордью, а потому Шарли сделала вид, что займется тем же, а сама по самому прямому маршруту направилась к шахтам, держась в тени, ни разу не подняв голову за всю дорогу.

Монталбан никогда не любил Мордью, но не мог отрицать, что место это прибыльное для одной из его профессий. Дом его детства – город, название которого было непроизносимым на освоенном им языке, а потому и забытое им – пребывал сейчас в переходном состоянии под управлением Ассамблеи, и та профессия, которой его обучил отец, там запрещалась. Им там нечем было себя занять, а поскольку ни сын, ни отец не желали переквалифицироваться, они собрали вещички и отправились на север в паводковые земли.

Влага, холод и вездесущие водоросли оказывают укрепляющее воздействие на тех, кто может их переносить, и в этом смысле они сродни голоду, болезням и скорби, а те, кто не сможет это перенести, будут в немалых количествах умирать. Отец Монталбана оказался среди вторых, тогда как Монталбан пошел первым путем, единственное, что в нем изменилось, так это волосы – они совершенно выцвели. В один из дней он оставил тело отца полупогруженным в болото, поскольку похоронить не мог, а сил тащить сотню миль до более сухой земли у Монталбана не было. Он взял ножи старика, его духовые трубки и несколько монет, которые тот держал на всякие непредвиденные случаи, и побрел прочь, ни разу не оглянувшись. А на что ему было оглядываться? На распухший и разлагающийся труп? Душа ушла, а что может значить очередная груда порченого мяса для живого человека? Так он говорил себе, но на следующее утро его волосы побелели, как у призрака.