Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

впечатление взаимной влюбленности, это чувство никак не вырастало в его сердце. Он полюбил ее преемницу, новую Шарли. Было что-то необъяснимое в этой ее новой сущности, вызывавшей у него ощущение любви, которое он чувствовал своим нутром, независимо от того, был он одет или раздет, ночью или днем, во сне или наяву.

Вот она сидит за столом, прячет свои истинные мысли, глядя себе на колени, окруженная пустыми бутылками и высокими спинками стульев, на переднем плане сцены, которую он видел сто раз: ресторан, наполненный посетителями, лениво поглощающих свои жирные дорогие ланчи.

Мы узнали прошлое некоторых этих ассасинов, но сущность Сэма определяло его настоящее, потому что прежде он никогда не был влюблен, и вот появилась Шарли, такая совершенная даже в своих несовершенствах, в небольшом косоглазии ее левого глаза, небольшой горбинке на носу, и всё это в сочетании с другими ее свойствами – силой, соотносимой с интеллектом, проницательностью, соотносимой с действием, действия, соотносимые с бытием – и с ее красотой, очевидной во всем остальном; он не мог отвести от нее глаз, даже когда контракт был положен на стол и Пэдж произносил свою речь.

Деньги определенно играли важную роль, но только если он разделит их с ней, с этой самозванкой, которая непонятным для Глухого Сэма способом преобразилась по сравнению с оригиналом в сторону неописуемой красоты.

Если бы он знал, что гидрологи Клементины переусердствовали с настройкой ее феромонального баланса, и в немалой степени источником его новой любви был крохотный дефект в мимикрии запаха, задуманного Ассамблеей для камуфляжа, то он бы убил ее на месте, узнав, что его обвели вокруг пальца, выставили дураком. Но он этого не знал. Напротив, он наслаждался в заблуждении его любви к этой не-Шарли. Он проигрывал в голове сценарии не сражений, а ухаживаний и соблазнений, которые, возможно, перевели бы их простую физическую связь на совершенно новый уровень.

До появления Пэджа и в течение приблизительно часа после его ухода эти внутренние любовные планы приняли подобный же оборот – громкое заявление о его искреннем к ней вожделении, которое переборет ее естественные профессиональные подозрения, – но теперь, когда слова Пэджа обосновались в их головах, он обратил собственные умственные усилия на демонстрацию своего чувства. Он заполучит всё наследство Пэджа целиком, убив всех остальных претендентов, и свои права заявят только он и Шарли, а потом он и свою долю отдаст ей. Он в ту же минуту даст ей понять, что всё время знал о ее самозванстве и, таким образом, благодаря его усилиям и его открытости завоюет ее сердце, тогда как пока владеет только ее телом.

Да, но этот план затмевал другой крайне важный вопрос: если она самозванка, то на кого она работает? Но Сэм позволил себе проигнорировать эти сомнения, такова уж любовь, она обращает взгляд даже глухого на неудобные факты, которые он предпочел бы не заметить.

Непросто смотреть на ассасина – у них есть отшлифованная годами работы способность определять, наблюдают ли за ними, – но Сэм привык получать удовольствие от своих других органов чувств, дополнявших то, что он получал от зрения. Он ощущал запах ее кожи, имевшей аромат обувной ваксы, которой она обмазывала ножны своего кинжала и верхнюю часть ботинок. Он кончиками пальцев мог чувствовать хрипотцу ее дыхания – следствие избыточного курения, воздух, выдавливаемый через сузившиеся бронхиолы. Этого было достаточно, чтобы дополнить визуальную картинку – ее губы помещались в отражении столового ножа, одна ключица была видна в стенке полированной вазы, – и он мог смотреть на нее часами, даже вечность, если бы это было возможно.

Потом она встала, и он понял, что Монталбан исчез, и Друз тоже, а она пошла за ними, проведя на выходе пальцами по его плечу, и тут он проклял свою глухоту. Но, по правде говоря, если бы он не был так увлечен Шарли, он бы непременно прочел ход разговора по чужим губам, и наверняка знал бы, что ему теперь нужно делать.

Взвесив это, он сделал то, что так или иначе сделал бы: пошел следом за Шарли, полагаясь на свои отношения – тщательно культивируемые на протяжении нескольких лет – с привратниками всех заведений в радиусе одной мили, что позволяло ему узнать направление передвижений Шарли, и он делал это, не предупреждая ее, хотя она всё время была настороже.

Остается один только Саймон, и мы знаем, что он отправился в шахты и встретил там других, поскольку мы сказали, что он отправился к Матери Мордью, так что нам остается только узнать, зачем он туда пошел. Возможно, нам также нужные сведения о том, кем он был. У нас есть сведения на остальных – кроме таинственного Грека Мика – так почему нам исключать Саймона?

Но почему у нас есть сведения об остальных? Почему мы вернулись к этой банде злодеев, когда мы вполне могли оставить их в покое и посвятить свое время вопросам явно более важным? Потому что те вещи, которые не кажутся релевантными, маргинальные вещи, те молчащие голоса, есть самая суть некоторых городов, они источник их энергии, они важные части, хотя кому-то может казаться, что это совсем не так.

Мордью – это было место, которое вполне устраивало сосредоточение на одной персоне, а все остальные игнорировались или отсылались в какое-нибудь второстепенное место, но Маларкои – которое было местом, куда отсылались все ассасины – было местом многих уровней, многих центров, многих разнородных мнений и мнений меньшинства, и все они соединились под эгидой их Госпожи в единое целое. А что такое единое целое, если не союз частей?

Несмотря на сказанное, следует отметить, что Саймон в этой группе был самым неинтересным. Он почти все время был замкнут в себе, сохранял свое богатство, покупая приносящие дивиденды акции действующих городских концернов, ел почти каждую ночь в одиночестве крекеры и мясной паштет и спал на соломенном матрасе в одной дешевой комнате. Днями он совершенствовал свои режущие удары и удары наотмашь, удары противника коленом и бросание ножа, он устанавливал бумажные мишени на деревьях и изо всех сил старался попасть в них брошенным ножом, его это волновало так, будто мишени были живые существа, а не круги на бумаге.

Если к нему обращались, то в ответ он почти ничего не мог сказать, разве что повторить, как попугай, то, что слышал в распивочной или на петушиных боях, да и то торжественным, монотонным голосом, а потому люди неохотно обращались к нему.

Он, как и все ассасины, был, или был до недавнего времени, очень красив, а потому никогда не искал компании, даже если она была из разряда очень утомительных и занудных. Он исполнял свою сексуальную роль с кем угодно, кто, казалось, хотел этого, получал некоторое удовольствие, но устал даже от этого, предпочитая расходовать время, которое он тратил на секс, в однообразных и успокаивающих расчетах прибыли от его вложений, в размышлениях о возможной отставке и в конечном счете переезде в какое-нибудь место с высокими жизненными стандартами и с низкими расходами.

Это его предпочтение и объясняло, почему он озаботился приобретением простой, даже уродливой внешности. Так он перестанет привлекать других красивых людей, которые были достаточно уверены в своей красоте, чтобы вторгаться в его частную жизнь, выдавливать его из нее своими уловками и влечениями. А он, превращая себя постепенно в существо, похожее на крысу, искал способа выйти прочь из всех категорий внешне красивых людей. Тогда он окажется в одной лиге с другими людьми, привычно неуверенными в себе настолько, что они никогда не подходят к незнакомым, а ждут, когда те подойдут к ним. Хотя он и не довел себя до той степени уродства, которая переместила бы его в разряд тех отчаявшихся, что в своем отчаянии готовы на всё, лишь бы обзавестись приятелем и привлекать внимание других практически теми же способами, которые используют красавцы в своем самомнении, хотя и основанном на противоположных причинах.

Часть работы он проделал сам – бедно одевался, сутулился,