Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Не уверена, что это комплимент, Юль…

— А Жанна Владимировна⁈ Там же целая история! И след от кольца на пальце и тихая грусть в глазах и тургеневская коса через плечо и это ее тихая, но уверенная сила⁈ Или вот — Сашка!

— Саша Изьюрева?

— Да! Саша! А ты и не заметила, Воронова! Саша! А ну стоять! — все оборачиваются и видят тихую девушку, которая стоит у стенки и моргает, замерев в неудобной позе.

— Да я… я попить… воды набрать… — краснеет девушка.

— Пиши, Воронова, пиши! Как там — «в свою удачу тихо веря, прокралась Саша в коридоре…»

— Я… я пойду, пожалуй…

— Понимаешь, Воронова, в истории нет второстепенных персонажей! Есть история!

— Итого — шесть? Или пять? Я сбилась… — жалуется Воронова, загибая пальцы: — но ваш Витька молодец! У нас в деревне был один такой, дед Пахом, после войны почитай он один мужик на все село остался… так село и называется — Пахомовка. Потому что там все на одно лицо и парни и девки. Правда женихов и невест приходится из других сел искать, потому как опасность близкородственного скрещивания. И вообще желательно из другого района, потому как у деда Пахома велосипед был.

— Скучно с вами. — говорит Лиля: — я к Витьке пойду.

— Стоять!

Глава 7

Казанский вокзал. Москва. Ноябрь 1985 года.

Вокзал дышал, как живое существо. Он дышал сотнями ртов, сотнями лёгких, сотнями чемоданов, тюков, авосек и клетчатых сумок «мечта оккупанта», набитых до треска. Он дышал паром из-под вагонов, дымом дешёвых сигарет, перегаром, потом, дорожной пылью, мокрой шерстью и копчёной колбасой. Он дышал так, как дышит огромное, старое, уставшее животное — тяжело, хрипло, не останавливаясь ни на секунду.

Площадь трёх вокзалов — Казанского, Ленинградского и Ярославского — была в эти часы как воронка, втягивавшая в себя полстраны. Ноябрь выдался сырым, зябким, с тем особенным московским холодом, который не морозит, а проедает — лезет под воротник, под полу пальто, заползает в ботинки. Снега ещё не было, но воздух уже пах им — железисто, остро, как пахнет кровь из прикушенной на морозе губы. Небо висело низко, цвета солдатской шинели, и фонари вдоль перрона горели с четырёх часов дня, обведённые рыжими нимбами в сыром тумане.

Здание Казанского — башня с часами, шатровая крыша, арки, кокошники — стояло как пряничный терем, почерневший от копоти и времени. Часы на башне показывали без четверти шесть, и вечерний поток пассажиров уже достиг той критической плотности, когда перестаёшь быть человеком и становишься частицей потока, тебя несёт и крутит, и всё что ты можешь — не потерять чемодан и не споткнуться.

Внутри вокзала — гулкий зал ожидания, высокие потолки с лепниной, которую давно не реставрировали и которая местами осыпалась, обнажая серый бетон под позолотой. Люстры — тяжёлые, пыльные, с половиной перегоревших лампочек — бросали неровный желтоватый свет на ряды деревянных скамей с жёсткими спинками и подлокотниками, отполированными миллионами рук и задов до тёмного, маслянистого блеска. На скамьях сидели, лежали, дремали, ели, читали, кормили грудью, спорили и молча смотрели в пространство люди — так много людей, что казалось, весь Советский Союз одновременно куда-то переезжает.

Пол — каменный, затёртый, в разводах от мокрых подошв. У стен — урны, переполненные до курганного состояния. Газетные киоски «Союзпечать» — два на весь зал — торговали «Правдой», «Известиями», «Советским спортом», журналом «Огонёк», открытками с видами Москвы и мятными леденцами «Взлётные» по семь копеек пачка. Очередь к киоску — человек пять, не больше, газеты в ноябре восемьдесят пятого покупали уже не так охотно, что-то менялось в воздухе, какое-то новое слово витало — «перестройка», — но на вокзале это слово ещё ничего не значило, на вокзале всё было как прежде: суета, усталость, запах и ожидание.

Буфет — отдельная песня. Стойка, обшитая рыжим пластиком, за стойкой — женщина с химической завивкой и в несвежем белом халате. Витрина: бутерброды с засохшим сыром, бутерброды с подсохшей колбасой, яйца вкрутую — серо-зелёные на срезе, — стакан чая четыре копейки, кофе с молоком одиннадцать копеек, сок томатный десять копеек. Кофе был не кофе, а ячменный напиток с привкусом жжёной резины. Чай был именно чаем — горячим, крепким, тёмным, в гранёных стаканах с подстаканниками, единственная честная вещь во всём буфете. Над стойкой — картонная табличка: «Просьба посуду не выносить» и вторая, от руки: «Сахар — на столах».

На столах — алюминиевые сахарницы, липкие, с прилипшими крошками и коричневыми разводами. Горчичницы. Соль в стеклянных солонках, влажная, слежавшаяся. Салфеток не было.

Перрон начинался сразу за тяжёлыми стеклянными дверями, которые не закрывались до конца и впускали в зал ноябрьский сквозняк. Платформы — длинные, бетонные, с навесами, под которыми тянулись вереницы пассажиров, толкавших тележки, волочивших тюки, ведших за руки детей. Голос из репродуктора — женский, гнусавый, усталый — объявлял: «Поезд номер тридцать восемь Москва — Ташкент отправлением в восемнадцать сорок прибывает на четвёртую платформу. Нумерация вагонов — с головы поезда».

У вагона номер семь стоял проводник — дядька с лицом, похожим на печёное яблоко, в мятом кителе и с термосом под мышкой.

— Билеты готовим! — рявкнул он в темноту перрона. — Не толпимся! По одному заходим!

Ноябрьский ветер нёс по платформе обрывок газеты, пустой стаканчик от мороженого и запах креозота от шпал. Вдоль путей горели низкие фонари, и в их свете рельсы блестели как мокрые ножи — два бесконечных лезвия, уходящих на восток, в темноту, в тысячи километров степи, пустыни, гор, в Ташкент, до которого ехать трое суток.

— Ну вот и пришла пора прощаться. — сказала Маша Волокитина, делая шаг вперед и протягивая руку: — это было… интересно.

— По меньшей мере. — хмыкнула Гульнара Каримова, отвечая на рукопожатие: — будете у нас в Ташкенте…