Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Играли. — сказала Юля Синицына. — сложная девушка. Хороший блок.

— Но? — снова спросил Виктор.

— Мало мобильности. — пожала плечами Синицына. — если угадала с направлением на выпрыжке — то блок идеален. Чуть в сторону и все. Не умеет быстро реагировать на изменение обстановки.

— Она упертая слишком. — добавляет Лиля: — если чего решила, то до конца идет.

— Подтверждаю цифрами. — Синицына заглянула в статистику. — Гущина за матч ставит в среднем пять-шесть чистых блоков. Все — по центру. По краям — ноль. Скорость перемещения вдоль сетки — минимальная. Не успевает.

— Стенка имени Гущиной. — хихикнула Алёна. Маша посмотрела на неё. Алёна подняла руки. — Всё, молчу, молчу!

— Пятая. Зина Колобова. Номер одиннадцатый. Вторая доигровщица. — Сабина положила карточку, но даже не стала заострять внимание. — Рабочая лошадка. Ничем не выделяется, всё делает на четвёрку. Замужем, муж военный, видятся раз в месяц. Угрозы не представляет, но и дыр не оставляет.

— Таких сложнее всего играть. — заметил Виктор. — Не за что зацепиться.

— Верно. — согласилась Сабина. — Но и бояться нечего. Просто работа. И последняя в стартовой шестёрке…

Она положила шестую карточку. Худая девушка с длинной шеей и торчащими ключицами. Большие тёмные глаза, в которых читалась то ли тревога, то ли растерянность.

— Наташа Скворцова. Номер четырнадцатый. Второй центральный блок. Восемнадцать лет. Первый сезон.

— Молодая. — сказала Маша.

— Ребёнок, которого Сухарев бросил в первую лигу. — кивнула Сабина. — Прыгучая, подвижная, потенциал есть. Но сырая. Нервничает на больших матчах, путается в комбинациях, на приёме — катастрофа. В отличие от нашей Железновой, которой тоже восемнадцать, но она у нас «гений новой школы волейбола».

— А чего это сразу я⁈

— Тебя хвалят, дура!

— А… ну тогда… да! Я такая!

— Насколько катастрофа? — спросила Синицына, уже раскрывшая блокнот.

— Двадцать три процента ошибок на приёме.

Синицына подняла глаза от блокнота. Сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.

— Двадцать три?

— Двадцать три.

— Это каждый четвёртый мяч. — Синицына повернулась к Виктору. — Для сравнения. Железнова — четыре процента. Волокитина — шесть. Маслова — одиннадцать.

— А… на этот раз? Хвалят или ругают?

— Тебя — хвалят. Маслову — ругают.

— Эй!

— Чтобы ты понимала, Маслова, что даже ты с твоими одиннадцатью процентами — гений по сравнению со Скворцовой.

Алёна открыла рот. Закрыла. Нахмурилась, пытаясь понять — похвалили её только что или оскорбили.

— Скворцова — ваша точка давления. — подвела итог Сабина. — Подавайте на неё. Каждую подачу — в её зону. Она начнёт нервничать, ошибаться, Сухарев будет вынужден менять. А замена у них — Галя Фоминых, двадцать шесть лет, универсал, которая играет ещё хуже, просто нервничает поменьше.

Сабина собрала карточки в стопку и откинулась назад.

— Резюме. — она загнула пальцы. — «Труд» — это выносливость, дисциплина, один ударный нападающий и железный приём. Тактически — предсказуемы. Тренер — консерватор, не перестраивается по ходу матча. Слабые места: края сетки мимо Гущиной, Скворцова на приёме, зависимость от Дерябиной. Сильные места: Коржова на приёме, Гущина по центру, пятый сет — они не устают. Если дотянут до пятого — вам тяжело будет.

Она замолчала. Посмотрела на Виктора.

— Это всё, что у меня есть. Дальше — ваша работа. — Сабина встала. — Видеомагнитофон включается вот этой кнопкой, перемотка — вот этой. Кассеты оставляю. Папку тоже. Если что — я внизу, в тренерском зале, у нас вечерняя тренировка в семь.

Она пошла к двери. Остановилась.

— И, Волокитина. — обернулась через плечо.

— М?

— Не расслабляйтесь. «Труд» — не Ташкент. Каримовские хотя бы яркие. А эти тебя усыпят, а потом задушат. Серые команды — самые страшные. Они не проигрывают красиво и не выигрывают красиво. Они просто перемалывают.

Дверь за ней закрылась. В комнате повисла тишина. Лампа под потолком моргнула и загудела чуть громче.

Глава 6

Длинный коридор второго этажа, по обе стороны двери с номерами, в конце — закуток с окном. Фикус в кадке — старый, пыльный, с кожистыми тёмными листьями, один из которых пожелтел и держался на честном слове. Журнальный столик, продавленный диванчик, обтянутый бурым кожзамом, два кресла из того же семейства. На столике — стеклянная пепельница размером с блюдце, потрёпанный номер «Огонька» за март и графин с водой, в котором воды оставалось на донышке. На стене — эстамп с видом Москвы-реки в раме под орех, чуть перекошенный влево, будто и он задремал.

Окно выходило во двор. За ним — ноябрьская темень, фонарь на столбе, конус жёлтого света, в котором кружился мокрый снег — не настоящий ещё, ленивый, нерешительный. То ли дождь, то ли снег, то ли ни то ни другое. Москва не могла определиться. Батарея под подоконником грела, от неё тянуло сухим жаром, пахло пылью и горячим металлом.

Было начало первого ночи. Гостиница спала — или делала вид, что спит.

В закутке горел торшер — тусклый, с абажуром в цветочек, дававший ровно столько света, чтобы видеть бумагу и не видеть собственное отражение в тёмном окне. На диванчике, подобрав ноги и привалившись к подлокотнику, сидела Надежда Воронова, одна из «Каримовской Тройки» — в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «Praha 85». Она склонилась над журнальным столиком и задумчиво жевала губу, глядя на чистую страницу общей тетради.

Напротив, в кресле, поджав одну ногу под себя, сидела Юля Синицына из «Стальных Птиц». Очки сдвинуты на лоб. Карандаш за ухом, второй — в пальцах.

— Ну нет. — сказала Юля Синицына: — обед-банкет — плохая рифма. Что обед, что банкет — приемы пищи. Я еще могу понять ужин-нужен. Ну или там «нужен-ужин». Слова разные, потребность и прием пищи. Вместе — потребность в приеме