"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

фигура натурщика. Линии смешивались между собой словно в драке. Вглядываясь в картину, Женя почувствовала головокружение. Она запуталась, где какая часть тела. – На этот портрет меня вдохновил Франсис Пикабиа. Гениальный художник прошлого века.

– Не слышала о таком, – заметила Женя, переводя взгляд с картины на Марселя.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и внимательно рассматривал собственную работу, словно видел ее впервые в жизни.

– До учебы в Париже я тоже о нем ничего не знал, – заметил он. – Неудивительно, что ты не знакома с его творчеством. Как я понял, ты не получила художественного образования? На архитектурных факультетах вряд ли рассказывают об авангардистах. Прости, если обижаю тебя. Но это просто факты.

Марсель расцепил руки и беззаботно направился к мольберту, который стоял у окна. Женя закатила глаза, сделав вид, что ее совсем не ранило замечание художника. Хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Но не из-за воспоминаний о прежней симпатии к Абдулову, а из-за щемящей жалости к себе и несправедливости мира. Женя не винила Марселя. Он и правда озвучивал сухие факты. В архитектурном ей не рассказывали о великих художниках-авангардистах.

– Посмотри, моя новая работа.

Развернувшись к Жене, Марсель указал на незаконченную картину на мольберте. Холст был почти дописан, но не хватало проработки мелких деталей.

Женя подошла к юноше и ахнула.

– Э-это…

С холста на нее смотрела обнаженная кузина. Кристина сидела на стуле в расслабленной позе, прикрывая пах маленьким пышным фикусом в коричневом горшочке. Марсель действительно рисовал девушку в стилистике Ренуара.

– Как тебе?

– Это Кристина? – спросила Женя, хотя и без этого знала ответ.

– Да.

– Ты прямо Джек Доусон из «Титаника», – хохотнула она и бросила встревоженный взгляд на друга детства.

Марсель не засмеялся и даже не улыбнулся. Он пристально смотрел на свое творение, а в его глазах плескалось восхищение. Но восхищение не красивой обнаженной девушкой. Он ее будто не видел. Не замечал молодой упругой груди, бархатной кожи. Парень сходил с ума от того, что картину писал он; что ему принадлежат мазки; что он ее создатель. Было видно: Марсель боролся с желанием закрыть глаза и коснуться холста кончиками пальцев, почувствовать высохшую краску, вдохнуть ее кисловатый аромат.

– Искусство – женское дыхание на мужском затылке, – вздохнул Марсель.

«Марсель любит не искусство в себе, а себя в искусстве», – ужаснулась Женя, вспоминая слова Роберта в галерее.

Но, несмотря на это, Марсель обладал неоспоримым талантом и чувством стиля, поэтому Женя даже мысленно не смогла пристыдить его за нарциссизм. Наоборот, ей захотелось пожалеть Марселя, ведь постоянно восхищаться своими работами невозможно. Бывают неудачные эскизы и бездушные картины.

Женя боялась, что, столкнувшись с трудностями, Марсель мог сойти с ума… уже не от красоты своих картин. Не справиться с провалом. Тот мог стать для него смертельным ядом. Ведь нет ничего страшнее, чем осознать несовершенство собственных работ, которые когда-то казались идеальными по сюжету и композиции.

«Нет в мире художника, у которого все картины удачные. Даже у Ван Гога есть несколько провальных работ. Но, если Винсент не исключал возможности, что у него получается не все, Марсель видит себя абсолютным гением. Он слишком рано возомнил себя Богом!»

Женя так ярко представила будущую жизнь друга, что ей стало нестерпимо грустно смотреть на его работы. Она была уверена, что его талант скоро будет достоянием общества; что его карманы будут переполнены деньгами, а желудок – изысканной едой. Она представляла Марселя в обществе страстных, напористых женщин, миловидных и загадочных мужчин. Но она не могла представить его будущие картины. Женя не хотела об этом думать, и все же ей казалось, что с приходом общественного признания друг мог убить в себе нечто, что еще не появилось на свет.

В то же время она страстно завидовала свободному нраву Марселя. Тот был сильнее нее. Пока Женя стеснялась, Абдулов демонстрировал свои картины с высоко поднятой головой. Пока Женя прозябала в неизвестности, Марсель набирал свою аудиторию и прокладывал дорогу в будущее. Но Женя любила все искусство, а Марсель лишь его малую часть – ту, которая отвечала его требованиям и желаниям. Они были полной противоположностью друг друга. И когда Женя поняла это, она незаметно ухмыльнулась, вспомнив отношения мамы и папы – они были вдали друг от друга, находясь в одной комнате. Точно так же, как сейчас Женя и Марсель.

«Как хорошо, что ты не тот, кем был в детстве, – подумала она, глядя на Марселя, – иначе бы я снова влюбилась».

Но не Марсель изменился. Становилась другой сама Женя. С каждой пройденной минутой в ней отмирало то, что раньше казалось вечным. Поступок сестры отрезвил, и Женя начала искать путь к истинной себе. Поэтому и мальчик, который восхищался собственным талантом больше, чем искусством, теперь не казался ей таким уж симпатичным, как раньше. Он рождал в ее сердце сочувствие, но никак не любовь.

– Я надеюсь, ты не собираешься рисовать меня в стиле ню? – наконец нарушила молчание Женя. – И дадаизм я тоже не особо принимаю. Точнее, он мне нравится, и ты круто передаешь детали, создаешь коллажи из непонятно чего, но я не вижу себя в таком стиле.

– Зря, мне кажется, дадаизм тебе очень подойдет. Или сюрреализм.

– Я не понимаю их.

– Зря, – опять повторил Марсель и, скрестив руки на груди, облокотился на подоконник. Женя не раз видела его в точно такой же позе в художественной школе. Именно так ему лучше всего удавалось придумывать сюжеты картин. – Дадаизм – великое течение. Ты ведь знала, что он появился в самое сложное для мира время? Первая мировая война, безумие, существование, а не жизнь. Художники не могли справиться с переполнявшими их душу