Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Тесто-то живо! Тесто я вынесла. Печь наживём, тесто — оно дороже.

И по тому, как у неё дрожали руки, расправлявшие фартук на коленях, было видно, чего ей стоила эта хозяйская бодрость.

Дозорный писарь ходил вдоль трещины и важно говорил про осадку, про старый фундамент, про то, что надо было следить.

Осадка. Конечно, осадка. У города на всё был свой Делн.

Я смотрел на трещину и видел в ней то, чего не видел писарь. Он сорвал контур не глядя, расчётом недельной давности, — и даже этим сейчас спрашивал. Я развернулся и пошёл прочь, и у поворота меня догнала соседская девчонка с новостью, которой гордилась: хлеба сегодня не будет, за хлебом теперь на холм, представляете?

Дома Мира выдала мне ломоть вчерашнего, отрезанный со взрослой точностью.

— Половина тебе. Хлеб теперь дорогой, у Марги печка треснула.

— Знаю.

— Жалко Маргу. — Она посмотрела на свой ломоть и отложила его. — Давай этот разделим, а та половина пусть до завтра. Завтра ведь неизвестно что.

Я делил с ней хлеб, который стал дорогим из-за вопроса, на который я не ответил, и думал, что Тойн ошибся в одном: инструмент скрипел. Громко. На всю грудную клетку. Я только надеялся, что скрипит он так каждый раз — и что я услышу день, когда перестанет.

А через ночь Ворон задал второй вопрос. Тишиной.

Я понял это на первом же коротком касании после полуночи: города внизу не было. Камень и вода остались на месте — пропал он. Ни хода, ни работы, ни далёкого мерного присутствия, к которому я привык, как к мельничному стуку за рекой. Под Кальдером было тихо, как в ухе, заткнутом воском.

Первым желанием было слушать дальше — длинно, жадно, по всем швам разом: куда ушёл, где встал, что готовит. Рука уже лежала на подоконнике. В этом и был вопрос. Тишина — самая дешёвая наживка на слушателя: исчезни — и тот, кто следил за тобой, заметается, зашарит, высунется из своего укрытия по самые плечи. По ту сторону тишины сидел терпеливый человек и ждал, не качнётся ли где-нибудь внимание, не пройдёт ли по швам торопливый чужой взгляд.

Я убрал руку с подоконника.

Дальше была самая длинная ночь этого круга. Я лежал на спине, держал руки поверх одеяла и не слушал. Совсем. Десять ударов сердца — нельзя; один — нельзя; даже то полукасание через пятку, мутное и медленное, — нельзя. Город стоял надо мной и подо мной, полный швов, которые я не смел тронуть, и где-то в нём была дыра в форме человека, и я не знал, где. Может, под колодцем. Может, под мостом. Может, в двух кварталах, у цистерны, над свежей трещиной в пекарне.

Может, ближе.

Эту мысль я задавил подушкой, потому что от неё хотелось встать и проверить засовы, а вставать было нельзя: моё окно темнело на улицу, как все окна, и должно было темнеть, как все. На полу у двери лежала Мирина тряпичная мышь, брошенная вечером после спора с камешками. Если бы я встал, я бы наступил на неё или обошёл. И то и другое стало бы следом: вот здесь ты испугался настолько, что нарушил комнату.

Около третьих петухов внизу, у Бричена, скрипнула балка. Та самая, его недоверенная, которая скрипела во всех кругах в сырую погоду, в одном и том же месте, от одного и того же сквозняка. Я знал этот скрип, как знал голос молочника. И всё равно тело село в постели раньше головы — само, рывком, с сухим ртом, с готовыми руками. Я сидел в темноте и слушал ушами, по-человечески, как слушает любой перепуганный мальчишка: балку, ставню, улицу. Балка скрипнула ещё раз и затихла. Сквозняк. Сырость. Никого.

Мира за занавеской перевернулась на бок.

— Алекс? — сонно сказала она.

— Спи, — ответил я шёпотом.

Она послушалась не сразу. Тишина между нами тоже была ловушкой, только маленькой, домашней: скажи больше — и она проснётся, не скажи — и останешься в ней один. Я выбрал второе. Через несколько вдохов её дыхание снова выровнялось.

Ложился я долго, по частям. Вот, значит, как это устроено, думал я в потолок: он ещё ничего не сделал — просто помолчал ночь, — а я уже вскакиваю от балки, которую слышал сотни ночей. Тишина оказалась работой не хуже узла.

За занавеской ровно дышала Мира. Я считал её дыхание вместо города — сорок вдохов, восемьдесят, сто шестьдесят, — и где-то на третьей сотне понял, что это, оказывается, тоже способ пережить ночь. Не самый плохой из тех, что я знаю.

К рассвету тишина внизу кончилась. Он вернулся — буднично, серединой хода, как возвращается мельничный стук, — и довёл до конца какую-то мелкую снятую связку, словно отлучался по нужде, а не выворачивал город наизнанку своим отсутствием.

Я не качнулся. Всю ночь — ни разу. Если у второго вопроса был ответ «здесь», я его не дал.

Днём я пошёл к цистерне.

Не пойти было нельзя: дела мои лежали через неё, и менять дороги после такой ночи было бы тем же ответом, написанным с другого конца. Я шёл своим шагом, со свёртком воска под мышкой, гуляка гулякой, и у водосбора, не останавливаясь, взял кладку одним взглядом — глазами, не потоком.

И увидел.

На сером камне, у самого основания, где четыре дня назад лежал брошенный шов, стояли три точки мелом. Маленькие, в ряд, на ладонь друг от друга — точно такие, какие я ставлю себе для рук, когда работаю в темноте. Мел успел взять влагу у камня, но ещё не поплыл. Его поставили ночью, после тишины. Мой приём. Моя манера: три, не две и не четыре, на ширину моей ладони.

Он нашёл их на северном выступе — стёртые, я думал, начисто. Прочитал по тени, по жирному следу мела в порах камня, по чему-то ещё, чем читают такие, как он. И повторил здесь — аккуратно, в ряд, чужим мелом на чужой стене, как повторяют за иностранцем приветствие на его языке.

Я прошёл мимо, не сбившись с шага. Свернул, где сворачивал всегда. Отдал воск, кому нёс. И только на Медном мосту, на середине, над серой водой, позволил себе додумать то, что несло меня от самой цистерны, как несёт холодная вода.

Слово