Последний на курсе - Алекс Эвейкин

сам мне это объяснил когда-то, стоя в шаге от моего горла. Осторожный наблюдатель, выследивший его работу за месяцы, — не пошёл бы и затаился. А тот, кто знает, что за дверью, — тот не подойдёт к ней на сто шагов. Три разных человека, три разных следа. Он разложил один вопрос на три ответа и ждал, который я выберу.

Я выбрал четвёртый. Но прежде случилось то, что отняло у меня выбор по-настоящему.

Вечером я пошёл к Тойну — день был оговорённый, при свете, через лавку — и не дошёл.

У лавки канатчика, нашей, под нашими окнами, на чугунной скобе, к которой Бричен подвязывает товар, лежала слушающая нить.

Сам Бричен стоял тут же и вязал к этой скобе бухту пеньки — широкими, привычными движениями, в полупальце от неё. Он делал это лет сорок, каждый вечер, и нить, конечно, читала его насквозь: и узлы его, и ворчание, и запах смолы, и то, как он трижды дёргает бухту, проверяя. Слушала — и пропускала мимо: не тот.

— Чего встал? — спросил Бричен, не оборачиваясь. У него тоже были свои уши, человеческие, сорокалетней выучки. — Помочь хочешь или учишься, как надо?

— Учусь.

— Учись. — Он дёрнул бухту в третий раз. — Только у меня не учись, у меня всё неправильно. Зато держится.

Я постоял рядом ещё немного — ровно столько, сколько стоит сосед, которому лень подниматься домой, — глядя, как его руки ходят вокруг чужого уха, не зная о нём. Потом пошёл внутрь, по лестнице, и только за дверью, спиной к косяку, разрешил себе понять, что увидел. Нить была поставлена дня два как. Два дня я ходил мимо, здоровался под ней с Бриченом, поднимался по своей лестнице — и не слышал. Найди я её в первый же вечер, я знал бы, с какого края города идёт гроздь. Я не нашёл её в первый вечер: мой короткий глоток, десять ударов сердца в случайный час, берёг меня от его глаз — и проедал мои собственные. У осторожности оказалась своя цена, и платил я её, как все настоящие цены, не глядя. Нить была тонкая, пассивная, без узла: ухо. Она не искала меня. Она просто слушала дом — наш дом, подъезд, лестницу, дверь, — как слушают все дома подряд вдоль улицы, потому что таких нитей я потом, перебирая в памяти дорогу, насчитал ещё две: у пекарни и у колодезного сруба. Он развешивал уши по нижнему городу гроздьями, веером, не зная, где именно, — но зная, что где-то здесь: его наблюдатель ходил по этим улицам, покупал этот хлеб, сворачивал в эти переулки.

Кольцо было ещё широкое. Оно сужалось.

Мира сидела за столом и решала, по её выражению, важную задачу: распределяла камешки по старшинству после вчерашнего бунта.

— А у Бричена на скобе кто-то шнурок повязал, — сообщила она, не оборачиваясь, тоном дежурного, сдающего пост. — Тонкий, серый, на удавочку. Я потянула, а Бричен говорит: не трожь чужое, может, мерка чья. Скучная у вас улица. Даже шнурки чужие.

Пальцы у меня остановились на застёжке куртки и закончили движение на один вдох позже, чем должны были. Она его трогала. Тянула. Ухо, которое слушает наш дом, подержала в пальцах одиннадцатилетняя девочка — и оно её пропустило: не та. Оно искало слушающего, не светящего. Повезло, что он ищет уши. Дальше этой мысли я себя не пустил.

— Ты стоишь, как гость, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Гости стоят у двери, когда боятся наследить. Ты наследил?

— Ещё нет.

— Тогда садись.

Я сел. И за ужином, между её отчётом о камешках и спором о том, надо ли коту имя (кот был не наш, но это считалось мелочью), я решил то, что решил. Ждать пятого вопроса было нельзя. Пятый вопрос он задаст не камню. Он задаст его кому-нибудь, кто отвечает криком. Вчера его ухо держала в пальцах Мира. О том, каким может выйти шестой вопрос, я запретил себе думать.

Тойну я выложил всё назавтра: дверь, нить от двери, уши по кварталу, скобу под нашими окнами. Чертёж лёг на верстак рядом с моей восковой описью — старик потребовал и её, проверил зарубки, как проверяют чужой счёт, и кивнул.

— Говори, что задумал. По лицу вижу, что задумал.

— Ответить. Самому, первым, на моих условиях. — Я разгладил чертёж ладонью. — Любой ответ, которого он ждёт, сужает ему круг: пойду — возьмёт, спрячусь — начнёт перебирать дома, и тогда уши дойдут до скобы. Но есть ход, которого нет в его раскладе. Прийти к двери — и не войти. Оставить ответ на пороге. Его языком, его манерой — нитью. И подписаться своей мерой, не стирая. Сказать: я знаю, что это за дверь. Знаю, что за ней. Не войду. Говорить — говорю.

Тойн молчал долго. Ложка в клею стояла торчком, забытая.

— Ты понимаешь, что отдаёшь, — сказал он наконец. Без вопроса.

— Понимаю. Сейчас у него три гипотезы, и я мешаю ему выбрать. После этого останется одна. Человек, который знает его палату, не побывав в ней. Невозможный человек. Я отдаю ему уверенность.

— Зачем?

— Затем, что уверенный перестанет спрашивать. — Я постучал пальцем по чертежу, по точке у нашей лавки. — Его вопросы уже стоят под Мириным окном, мастер. Пусть лучше он знает невозможное про меня, чем возможное про неё. Невозможное — это моя ноша. Я к ней привычный. Дом к ней не привычный.

— А если уверенному ты станешь не нужен живым?

— Тогда он снял бы уши и поставил узлы. Уши ставят на того, кого хотят слушать долго. — Я сказал это твёрже, чем знал. — Он не дослушал. Я ему интересен недослушанным.

Тойн взял мою опись, повертел, положил.

— Один ход ты в этой игре уже проигрываешь, — сказал он. — Сам. Добровольно. Понимаешь хоть, что после такого хода отыграть назад нельзя? Сейчас ты для него загадка. Станешь — ответом.

— Загадку решают, — сказал я. — С ответом разговаривают.

— Или закрывают книгу. — Он вздохнул и полез за картой. — Ладно. Раз уж ты решил проиграть, проиграем хотя бы по правилам.

Слово «проиграть» легло на верстак и осталось лежать между нами, пока мы чертили маршрут. Я не спорил. Если назвать ход победой, он станет слишком лёгким, а лёгкого в нём не было: я отдавал старую роскошь быть никем.

Правила были наши, выверенные: ночь, маршрут, время, петухи.

Мира взяла договор по всей форме. Куда — к Старому городу. С кем — Тойн у второго поворота. До каких петухов — до третьих. Без «устал». Она