Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Камешек.

— Что — камешек?

— Который на обратные дороги. Покажи, что взял.

Я показал — левый карман, дорожный, гладкий. Она потрогала его сквозь ткань, как трогают печать на письме, и только после этого отступила от двери.

— И вот ещё, — сказала она уже мне в спину. — Когда вернёшься, разбуди. Не утром скажешь, а ночью. Я проверю, что ты ночью, а не утром. Я умею спать и проверять.

— Это как?

— Это моё дело, — сказала Мира с достоинством человека, у которого есть профессиональные тайны.

Тойн встал у выхода из Старого города — дальше, чем обычно, у второго поворота: ближе к колодцу я его не пустил, и он, что удивительно, не спорил. Понимал, чем пахнет эта ночь. Прощаясь, он не сказал ни «удачи», ни «осторожнее» — сунул мне в ладонь огрызок мела, моего, цехового, которым я ставлю точки.

— Подписываться — так своим, — буркнул он. — А то знаю я тебя: сэкономишь.

К спуску я подошёл во вторую стражу, тёмной стороной, той же дорогой, какой ходил умирать.

Ноги помнили её сами — вот в чём была дрянь. Тело шло по этим камням, как по заученному, узнавая выбоину, угол, нависший карниз, и где-то на полпути я уже дышал через раз, по-рабочему, как дышал тогда. Я остановился в тени, спиной к мокрой стене, и переждал, пока дыхание станет моим, а не тогдашним. По переулку прошла кошка, серая, тонкая, деловая; я позавидовал ей ровно до угла. Её никто не звал к собственной смерти.

У сухого сруба я постоял отдельно. Отсюда начинались ступени — семьдесят восемь до первой площадки, я считал их однажды, спускаясь к собственному узлу, и счёт этот никуда из меня не делся. Старухи на пороге не было и в этом круге; дверь её стояла тёмная. Я снял шапку — сам не знаю, зачем: то ли камню, то ли ей, то ли тому мальчишке, который прошёл здесь когда-то с заморышем-светочем и большими планами. Надел обратно. У меня не было права приносить к его двери того мальчишку. Тот пришёл смотреть. Этот шёл говорить.

Дверь была, как я её слышал: пробка отведена на ладонь, щель дышит холодом и старой пылью. Изнутри тянуло тем самым сухим камнем, который я помнил в горле лучше любого запаха. Нить-указатель лежала от щели вверх по кладке, тонкая, терпеливая, почти радушная. Шагах в десяти от неё я сел на корточки у стены, развернул тряпицу и достал то, что готовил весь вечер у Тойна: две вощёные нити, медный крючок, обрезок старой протяжки.

Работать рядом с его нитью было всё равно что вдевать иголку, стоя по пояс в чужом капкане. Камень под коленом был холодный и шершавый; в щели за дверью что-то сухо осыпалось, и я едва не поднял голову. Я не касался его нити. Я положил свою — параллельно, в полупальце, тем же манером, той же лаской, какой он выкладывал свои: вот я, говорила моя нить, посмотри. Только вела она не внутрь, не к двери. Она вела к его собственной нити и упиралась в неё остриём, как упирается взгляд.

Я видел тебя, говорил этот стежок любому, кто умеет читать. Видел дверь. Видел, куда зовёшь. Стою снаружи.

А потом я сделал то, ради чего пришёл, — подписался.

Последний виток я положил своей мерой, не пряча: тот самый хват, тот самый обход слева, та самая привычка подпирать сбоку без нажима, которую он срисовал с меня на северном выступе. Я даже мел достал и поставил у нити три точки — мои, на ширину моей ладони. Мел хрустнул о камень громче, чем должен был, и я замер, пока звук не ушёл в кладку. Дописал страницу в нашей переписке его же чернилами. Пусть сверит. Пусть совпадёт. Пусть кончит гадать.

Руки у меня дрожали, когда я убирал инструмент, — теперь уже по-настоящему, без всякой выучки. Я отдал этой подписью больше, чем отдавал кому бы то ни было: преимущество. Маленькое, единственное, выношенное преимущество человека, которого никто не принимает в расчёт. С этой ночи меня принимали в расчёт. Я сам подал прошение. И если завтра под нашими окнами исчезнут уши, это будет значить, что прошение принято.

Ушёл я чисто, по маршруту, и у второго поворота Тойн поднял фонарь на полпальца, и мы спустились в нижний город молча, и сухарь я сжевал, не заметив. У дома, под нашими окнами, спала на скобе слушающая нить. Я прошёл мимо неё своим шагом. Пусть слушает. Шаг как шаг.

Дома я сделал, как было велено: тронул Миру за плечо. Она открыла один глаз — сразу ясный, без всякой сонной мути; за закрытыми веками она будто караулила мой шаг.

— Ночь? — спросила она.

— Ночь. Вторые петухи были, третьих не было.

Глаз изучил меня от волос до ворота, нашёл всё, что искал, и закрылся.

— Принято, — сказала Мира в подушку. И уже из самого сна, невнятно, тоном писаря, закрывающего книгу: — Не наследил?

— Наследил, — честно сказал я. — Нарочно.

— Молодец, что нарочно, — пробормотала она, не поняв ни слова, и уснула по-настоящему.

Я долго стоял над ней и держал в себе это «принято». Потом снял сапоги у порога, чтобы утром она не нашла на полу каменную пыль и не решила, что её проверка была плохой.

Сутки до ответа были устроены издевательски обыкновенно.

Утром в Веретене стояли светочи — очередные, — и я отбыл их: налил свой негромкий, ровный, на две капли, получил от Делна его «ровно» и кивок, посмотрел, как Ровен на этот раз не лопнул камень, потому что я с утра придержал ему локоть в дверях, просто так, по привычке беречь мелкое. Зал гудел, мел сыпался, кто-то у окна спорил о зачёте. Я сидел у глухой стены, последний на курсе, и думал, что из всех людей в этом зале только у меня этой ночью был разговор по переписке с человеком, который разбирает город, — и что, расскажи я это вслух, Делн отправил бы меня высыпаться, и был бы, как всегда, добр, разумен и неправ.

На лестнице меня обогнала Ирис Дольган со своими — шумно, озонно, не заметив. Я посмотрел ей в спину дольше, чем стоило. В первом круге я крикнул в эту спину «куда бить» — и она услышала, и два её удара легли в мою точку. Этот круг шёл иначе, и она не