"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 - Александр Сергеевич Конторович

Инициировать?

— Вы хотите сказать, этот ваш Мердок, кто бы он ни был, вручную — едва ли это правильное слово, но примем его за недостатком времени искать подходящее! — перепрограммировал прыжковые двигатели?

— Скажем проще, он сам и был прыжковыми двигателями.

У Мари было такое лицо, будто ее заранее предупредили ничему не удивляться. А может, она вообще не умеет. Скорее всего, она просто обучена не попадать впросак. Врасплох ее не возьмешь, и Кэссиди это подтвердит.

— Я знала про Черные Истребители, да и кто в галактике про них не знает, — продолжила миз Монти. — Я поняла, что со мной произошло. Другое дело — что я теперь могу делать, в этой-то форме? Побившись о грани изнутри, я, фигурально выражаясь, села поразмыслить насчет того, какие именно процессы могу инициировать я. То есть каким образом я в состоянии заявить о себе.

— Гиперсвязь, — выдохнул Брюс. — Ага?

— Именно. Почему носитель должен быть материальным? Почему это не может быть излученный пакетированный сигнал? Стоило мне это… ну, скажем так, предположить, и я немедленно перестала мечтать о возвращении в человеческое тело. Отвечаю на ваш вопрос, юноша: я никогда не была в лучшей форме.

— Назгулам, — сказал Рубен, — прежде ощутимо не хватало мозгов. Кто мы были без вас? Молодые офицеры, подбитые на взлете. Мэм, намерены ли вы принадлежать только себе, или вступите в клуб? Потому что в вашем лице я надеюсь приветствовать нашу королеву.

Кристалл на столе окрасился изнутри алым огнем.

— Нет, у меня склонность к демократическим институтам. Даже более того, как всякий интеллигент я — особа анархическая. Соглашусь на должность теоретика-консультанта, если вы не против. А в клуб отчего же не вступить? Я хоть и анархическое существо, но вполне социальное.

— Тогда еще один вопрос, мэм, если вы не против, — это Брюс-Второй проявил неожиданную активность. — Насколько я в курсе, пробуждение Назгула в новом материальном носителе — это целая технология, до сих пор уникальная. Вы умерли впервые. Как же вы так… самостоятельно и сразу? И еще, к чему была та лекция о природе души? Вы мою душу имели в виду или еще что-то? При чем тут вироиды? Не хотите ли вы сказать, что здесь залежи… таких Назгулов?

— Таких — едва ли. А какие могут быть другие — большой вопрос, и открытый. Что вы знаете о душе вещей?

— На то ведь она и вещь, — сказала Мари. — Используй, а поломалась — выбрось. Нет у нее души — аксиома. Хотя я не удивлюсь теперь, если мне докажут обратное.

— Вы просто очень молоды и воспитаны в обществе потребления. Поверите ли, я знаю каждый из своих пинцетов, и даже не на взгляд. Вещи когда-то делали вручную, переносили на них творческую энергию, и были плохие вещи — и хорошие. Были старые вещи, прожившие в семье не одно поколение. Молчаливые свидетели, не принимаемые в расчет, как участники конференции в режиме «только для чтения». Вы никогда не думали, что душа — это может быть заразно? Что вы — мы! — заразили Авалон, принеся сюда наше добро и зло? Если вы вселяетесь в вещь, может, она вас просто пускает? Что вы можете воодушевлять только то, что способно иметь душу?

— Если сказать об этом Пантократору, — задумчиво вымолвил Норм, — это может изменить Пантократор. Но мне почему-то кажется, что Пантократору мы ничего не скажем.

— Пантократор слышал на своем веку достаточно бреда, однако бред, подтвержденный нашим существованием…

— …может быть опасен для самого нашего существования, — заключил Рубен. — Один из нас уже поплатился за доверчивость.

— Я знаю, — сказала Мари Люссак. — Оружие, переставшее быть секретным, рано или поздно станет общим. Я буду молчать.

Она внезапно подняла глаза, встретившись взглядом с Нормой.

— Я могла ведь и промолчать, и оставить это себе. Я знаю, вы гадаете, насколько я — Люссак. Подумайте заодно: плохо ли это?

* * *

Так уж вышло, что Норм единственный, кто в курсе всего и между тем — не Эстергази. Он не продал нас в тот единственный раз, когда это было ему выгодно, а потому обречен нянчиться с нами вечно. Слабо рыпнувшись — мол, у меня и без вас тут проблема на проблеме! — он у нас назначен арбитром, а Брюс вынужден взять на себя генерацию идей. Тот, Второй — проблема, а Рубен самоустранился и вежливо ждет в сторонке, когда мы все за него решим. Мари с нами нет, и потому мы говорим более или менее свободно, как мужчины одной семьи. Ничего себе, к слову, семейка, где первые мужья остаются ночевать на диване, пьют кофе с хозяйкой и пиво с ее новым мужем, а вегетативные дети отстаивают свои права перед посмертными. Понимаю Норма — рехнешься с нами.

— Я, — сказал Брюс, — хочу знать прежде всего, что ты такое. Тебя хотели вместо меня оставить, и жил бы ты моей жизнью, и было б твоим все, что мы сейчас на троих делим. Что ты такое с мелодраматической точки зрения? Мой полный близнец, такой же сын Рубена Эстергази, и вся разница в том только, что ты воспитан Рубеном Эстергази, как был бы воспитан я, будь он жив. Как это принято у Эстергази: личным примером. У тебя был отец каждую минуту твоей жизни.

— А это была жизнь, да?

— Не то, чтобы я жалуюсь, но кто из нас настоящий сын Назгула?

— Отвечу — я, но ты явно к чему-то ведешь.

— Мы, — вмешался Норм, — ведем к тому, что никто из нас не встанет в обиженную позу. И вот еще… вы не решите это дело, договорившись только между собой. По-хорошему выбирать бы надо Мари Люссак. Зачем ей на Зиглинде бульдозер? У тебя к ней помимо биохимии — что?

— А биохимии недостаточно?

— Нет. Вычти ее, и что останется?

— А почему я должен ее вычитать?

Брюс и Норм оба тяжко вздохнули. Чертов Второй «вырос» на Дикси среди демократических ценностей и ничего не принимал как должное. Брюс взглядом попросил у отчима помощи.

— Потому что, извини меня, дружище, но кто ты без Рубена? Подросток… ладно, пусть даже подросток-Эстергази.