Княжна Тобольская 4 - Ольга Смышляева

А в ответ молчание. Собственно, не сюрприз.

«Ваше величество», — я мысленно обратилась к Князю. — « Вы не поможете мне закончить вечер побыстрее?»

Величество беззвучно хмыкнул.

— Если кому-нибудь есть, что сказать, лучше говорите сейчас, — спустя несколько томительных мгновений раздался его тихий голос. — Я не люблю, когда меня водят за нос.

Последняя реплика предназначалась уже мне, и была наполнена угрозами всего плохого.

Я нервно сглотнула. В собранной информации уверена на все сто, но лучше бы она подтвердилась здесь и сейчас, а не в казематах после препирательств, экспертных проверок и разнообразной юридической казуистики. Или, чего доброго, пыток.

— Она права! — возглас Афанасия Тверского прозвучал неожиданно громко. — Я не выбирал такой судьбы.

Присутствующие поперхнулись воздухом. Признание Тверского вызвало уже не просто перешёптывание, а ужас. Напряжение в зале кратно скакнуло, а я наоборот немного расслабилась. Казематов не будет.

— У меня была хорошая жизнь… семья… карьера… — его превосходительство говорил прерывисто, будто слова обжигали ему горло. — Пока не пришёл он. — Дрожащий палец вытянулся в сторону немца. — Признаю́сь! Я не тот, кем вы меня считаете, но это не моя вина!

— Возмутительная ложь! — заорал Семипалатинский, но его голос утонул в нарастающем гуле.

Князь Артемий осел в кресле. Кажется, упал в обморок.

Повинуясь телепатическому приказу Омского, к сцене тут же поспешили стражи.

— Ты ответишь за всё, Фридрих, — произнесла я шипящим от злости голосом.

— Не думаю, — его губы растянулись в улыбке слепой ярости.

Слишком поздно до меня дошло, почему всё это время он был так спокоен. Тому, кто в любой момент может исчезнуть, нечего бояться.

Предчувствие взвыло сиреной. Я рефлекторно потянулась за своим клинком, но схватила лишь шёлк платья. Чёртов дресс-код!

В то же мгновение руки фрица сомкнулись кольцом вокруг моих плеч. Хлопок ладоней, и мир раскололся на миллиарды хрустальных осколков.

Глава 40

Холодный проливной дождь барабанил по асфальту и отражался в лужах, подсвеченных тусклым жёлтым светом уличных фонарей. Всполохи молний трещинами рассекали чёрное ночное небо. Мы очутились на пустынной парковке авторынка — огромной и заброшенной в столь поздний час. Редкие машины застыли под напором непогоды, их тени казались призраками. «Лада», «Вольво», «Рено»… Никаких «Каракалов» или «Астр».

Прямо напротив высилась Белая башня — легендарный символ Уралмаша, монструозное строение эпохи конструктивизма, высеченное из бетона и дерзости авангарда. Её ни с чем не спутаешь. На нас смотрел мой город, родной до боли в груди и в то же время невозможно чужой.

Пресвятая дичь, я дома!

Зэд, небось, сейчас посмеивается из своего злодейского ада. Он говорил, что Фюрстенберг способен создавать порталы в отражённый мир не только для себя, а я не поверила.

— Сменил обстановку, не возражаешь? В Парламенте стало слишком шумно.

Фридрих обнаружился в нескольких метрах правее. Стоял под дождём и деловито приглаживал намокшие волосы, чтобы в глаза не лезли. Каков джентльмен! Дал время собрать мысли в кучу, прежде чем напомнить о себе.

— А тут слишком мокро. — Я поднялась на ноги.

Холодные капли уже успели промочить платье насквозь, ткань потемнела и неприятно облепила ноги. Спрашивать «Где это мы?» не стала, а сам Фридрих рассказывать не спешил, полагая, что шок и неведение заставят меня нервничать сильнее.

— Василиса Тобольская, кузина Александра, жертва номер восемь, — произнёс он канцелярским тоном, будто досье читает. — Я помню тебя и ту, кто должен был стать тобой. Её звали Ксюша. Милая, наивная глупышка. К сожалению, ритуал провалился. Барменша из клуба для психов влезла в процесс и всё испортила.

— Видимо, эта барменша была очень храброй девушкой.

— Храбрость, где не просили, — красивое название для глупости. Она умерла от моей руки.

Горький факт сам по себе немного порадовал. Значит, компромат в телефоне Игрека был единственным. Фридрих не догадывается о моей настоящей личности, пусть так и остаётся.

— А ведь иронично получилось, майне либе, — протянул он. — Благодаря моей ошибке в ритуале, ты единственная из жертв, кто не только выжил, но даже умудрился сохранить своё «я». И чем ты мне отплатила? Уничтожением.

— Я просто злопамятная, знаешь ли. Вы трое обнулили меня и выставили кровавой язычницей на потеху всему Княжеству. За такое не «спасибо» говорят, а бьют, как бешеного пса.

Фридрих недобро усмехнулся:

— Ух ты, какая колючая стала, малышка! Тобольский не позволил добить тебя, когда была возможность. Уверял, что ты не доставишь проблем… Зря мы пошли у него на поводу, очень зря. Ты испортила такой план!

— Грандиозный, но обречённый, — холодно отрезала я. — Правда о подменных губернаторах всплыла бы не сегодня так завтра. Вы задействовали слишком много людей, их всех не удержать под контролем длительное время.

— Не удержать, — легко согласился Фридрих. — Секретность уже трещала по швам, ведомства начали задавать всё больше неудобных вопросов. Появились мутные люди, наводящие справки. Кое-кого пришлось ликвидировать — помощников, подкупленных родственников, мелких чинуш. Мы с Шадринским оттягивали неизбежное как могли, но всё равно подходили к пропасти. Это нормальный процесс. Полностью закономерный и прогнозируемый. У плана изначально не было цели остаться тайной навечно, только продержаться месяц-другой после выборов Князя.

— А там хоть потоп?

— В определённом смысле, — подтвердил он. — Всего один Высочайший манифест об объявлении войны, подписанный государем и поддержанный Парламентом, запустил бы необратимый процесс…

Он замолчал, уставившись в сторону Белой башни невидящим взглядом.

— Грохнули столько денег и сил ради одного документа? — я нарушила его меланхолию. — Почему тогда сразу не заменили душу Князю Олегу? Как бы сильно его не охраняли, всё равно это менее рискованно и гораздо проще, чем возиться с Артемием и кучей губернаторов.

Фридрих со смехом покачал головой:

— Какой удивительно наивный вопрос для выпускницы факультета «Управления и политики»! Князь Олег последовательно выступает за мир, резкая смена риторики вызовет подозрения и даст повод признать его недееспособным ещё до того, как манифест попадёт на рассмотрение Парламентом. Или думаешь, что судьбоносные документы подписываются так же легко, как поздравительные открытки?

— Не знаю. Я была не самой прилежной курсанткой.

Торопить или провоцировать его не собиралась, просто стояла и мокла под дождём. Если хочет поговорить