"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Не буду смотреть, – мысленно вскрикнула Персефона. Зажмурилась, на мир прикрикнула – хватит, распоказывался! Во-первых, и Танат и Гестия по глазам читают – и как прикажешь не смотреть им в глаза до скончания веков? Во-вторых – за алостью щек подкрадется мысль: у них с ее царем могло быть так же. Лучше, чем так же. В ту самую первую ночь – если бы она настояла и отдала бы себя ему. А потом он бы ее не отпустил – не смог бы, и у них было бы хоть немного времени…

Слишком всё ярко, слишком больно… слишком близко.

Афина-Мудрая, наверное, сказала бы, что труднее всего ждать в последние дни. И печаль ярче всего видна на фоне чужого счастья.

Трёхтелая Геката не говорила ничего.

Стояла на черте пограничья: уже не подземный мир, еще не Элизиум. Глядела, прищурившись, тремя телами. Пальцами пощелкивала – щелк-щелк, задумчиво.

– Мир сегодня странен, – сказала, как старой знакомой. Будто два века дружили и косточки перемывали за нектаром знакомым богиням. – Давно я не помню его таким.

Персефона остановилась. Прислушалась к прыжкам черного пса: утомленным, но радостным.

– Псы чуют перемены первыми, – отозвалась. – Приближение хозяина – особенно.

Взгляд Трехтелой Гекаты мелькнул – и канул за плечо стрелой.

Предвестником великого Состязания.

СКАЗАНИЕ 9. О МЕТКИХ ВЫСТРЕЛАХ И ПОТЕРЯННОМ ИМЕНИ

Спина к спине, и меч припал к щиту,

И невозможность – лишь набор из знаков,

И, если ты сорвешься в пустоту,

Я подхвачу, успею, хоть – инаков,

Я знаю, что, сквозь время и Судьбу,

Смеётся сумасшедший, черноглазый

Мой брат. Слова сплетаются в мольбу:

«Живи, мой брат! Со мной навеки связан...»

Инмариль

Говорят, воды Стикса ничего не могут отражать. Потому я не смотрю в воды Стикса.

И то сказать – хватит, насмотрелся уже.

В другие воды тоже глядеть опасаюсь: мало ли кто из них посмотрит в ответ. Там, например, слишком часто появляется мечник, который – не-я. И у которого все начиналось совсем неправильно.

Воин, дурак и вор. Щедрый, Гостеприимный, Ужасный, у которого – я не знаю как там все кончилось. Смотрит и спрашивает взглядом: ты вообще кто?

– Никто, – шепчу я одними губами. – Я никто, и у меня все началось правильно. Так что теперь я вообще не могу представить себе – чем такое может закончиться.

Этот, из вод, щурится понимающе. Оценивающе глядит, кивает – мол, ну и что, что Никто. Никто – они, вообще-то, довольно опасные личности. Имеют неприятное свойство пропадать на годы, а потом стремиться обратно с иступленным упорством. И приходить домой через весь мир – с неотвратимостью весны. Брать в старческие пальцы луки – и не промахиваться.

И Ананка с ее Мойрами ничего не может поделать: не сбылось предсказанное? Никто не виноват.

За плечами того – воина, дурака и вора – мерещится размытая, медноволосая фигура. Смутно знакомая и незнакомая, и лицо расплывается, потому что – заглянуть этой в лицо можно лишь раз. Прячется фигура за мечником. Прикрывается – будто щитом.

От стрелы.

Потому что щиты надежны. Не предают, не подводят. Служат до последнего, даже когда переплавляются обратно в бронзу в последнем бою. Щиты порождают за-щитников, которыми так удобно прикрываться…

А стрелы порождают непонятно кого. Лучник долго защитником быть не может – как, например, копьеносец или тот, у кого на поясе – материнский серп. Рано или поздно – такие становятся острием над миром: копьем, мечом…

Стрелой.

«Ты стал острием над миром, о Никто, – щурятся там, в воде глаза той, которая больше со мной не говорит. – Ты стал стрелой, наведенной на меня. Мальчик, я не ждала этого, когда выбирала тебя: у тебя ведь все так правильно начиналось. Зачем только ты не слушал меня, маленький Никто?»

Наверное, так сложилось. Может, предназначено было – чтобы мою судьбу переписали в детстве. Чтобы все началось неправильно. Может, тогда кончилось бы лучше. И той, которая не говорит больше со мной – ей не пришлось бы задавать мне роковой вопрос:

– Что же ты будешь делать, маленький Никто?

Наверное, это странно – пожимать плечами, глядясь в воду.

– Ты же сама учила меня не промахиваться.

– Без промаха! Без промаха бьют! Без промаха!!

– Эй! А кому стрелы? Стре-е-е-е-елы?!

– Луки! Отменного тиса! Ясеневые луки! Феб заглядится-засмотрится!

Торговцы дерут глотки отчаянно, только что толку – осипли медные глотки, голоса приугасли, слова не желают лезть – колются, царапают…

Одно хорошо – покупатель идет. Торговцам всегда раздолье на соревнованиях, а тут… да еще на щедром Крите…

Плевать, откуда взялось: говорят, сам Сребролукий Аполлон решил найти и наградить лучшего в Элладе лучника. Или вот еще называют Эврита, царя Ойхалии, с которым в искусстве стрелять ни один смертный не сравнится. Соскучился, говорят, царь, по соперничкам. Вот и забеременел идеей, народил на радость миру:

– Состязание!

А дитя получилось норовистое и шустрое. Разрослось живо, ураганом прокатилось по Элладе, заскакало по Пелопонесу: забежало в Спарту, свело с ума Афины, заглянуло в Афины, перепрыгнуло через моря и пошло гулять по другим землям: Лесбос, Наксос, Дельфы, Фивы… Теперь вот, до Крита домчалось. Всех на ноги подняло, всех с ума свело, правитель Минос на радости кинулся то ли стадион новый строить, то ли лабиринт, потом опомнился, объявил: празднику быть под открытым небом…

Праздник был. Безумствовал, плескался, неистовствовал. Пострелять, поболеть, поглазеть сбежалось чуть ли не все население острова. И торговцы надрывались наперебой: спешили набить карманы, пока не кончится состязание.

– Луки! А вот луки!!

– Да вот вчера-то… слыхали, говорят, Зевса сын, стрелял метко? Так у меня купил!

– Обереги-то вот! На удачу! Купи, красивая!

Блеют, воркуют, мекают жертвенные животные. В цене статуэтки, изображающие Аполлона. Сутолока, неразбериха:

– П-поприперлись… из деревни… бестолочи!

– Так где храм-то, я не понял?

– Да вот пойдешь, пойдешь – и налево!

– Эй, не слушай, друг! Это он тебя к храму Климена Клятвопреступника посылает. Ну, к руинам, то есть…

– Да не поминай эту погань ко дню!!

Поминают. Но