Кровь Тала - Софья Шиманская

Глупая шутка. От глупых шуток редко кто-то умирает. Этим они хороши.

– Мы найдем выход, – сказал Орхо. – Что-нибудь придумаем. На худой конец, не забывай, что любой из нас может в одиночку стереть йордский лагерь с лица земли, сколько бы людей в нем ни собралось. Армия – это… декорация.

Луций выдохнул и откинулся назад, опершись на ладони. По коже тонким кружевом бежал мороз – и тут же таял, стекая мелкими каплями.

Он загнал себя в ловушку, но хуже всего было то, что из нее был выход. Явиться в патрицианские кварталы – и превратить их в ледяную пустошь. Это ведь предлагал Терций. Изящно, быстро, совсем не хлопотно. Заманчиво. Убить всех магов Старшей Ветви. Убить новорожденных младенцев и не помнящих себя стариков. Рабов заодно – но они и так мрут как мухи, зачем считать. Убить Публия – заслужил.

Убить Тиберия.

У проводников всегда есть выход. Главное – находить причины не воспользоваться им.

– Тысяча магов на восемьдесят тысяч мальчишек-плебеев, которые не понимают, за что сражаются… – Луций тряхнул головой. – Нет. Война – это все-таки война. От нее можно бежать. Можно выбрать, умирать или нет. Я не хочу превращать ее в бойню.

– Видишь, ты разумен, – улыбнулся Орхо, – даже слишком, на мой вкус.

Луций подцепил со стола изрисованный им лист пергамента. На нем красовалась кривоватая, но узнаваемая Печать Храбрости. Луций усмехнулся. Руки двигались сами, по старой привычке, но линии утратили четкость. Он все больше забывал эдесскую магию.

– Я чуть не прикончил их, – тихо сказал он. – В ямах… когда мы пришли с Талией. На трибунах были тысячи людей. Они раздражали. Я хотел, чтобы они просто… замолчали.

Он осекся и сжал пальцами переносицу.

Это было все равно что не моргать, когда пересохли глаза. Как подавить зевок. Как не чесать комариный укус. Пятый рвался наружу, и отпустить его было так легко – как дышать, а задерживать дыхание трудно. Еще труднее – убедить себя его задерживать.

Орхо положил руку ему на плечо.

– В Зене есть один кожевенник. Однажды он проиграл мне в кости и выплатил долг, сделав седло. Шикарное седло. Я хотел дать ему крупный заказ, чтобы сделал сбрую для всего моего отряда. Даже готов был вложиться в его мастерскую, нанять помощников, а он отказался. Сказал, что ему скучно заниматься рутиной. Алкаш, игрок, жил впроголодь, но чувствовал себя художником… – Орхо усмехнулся, – его зовут Альбедо. Хороший мужик. Каждый раз, когда я хотел спалить Зен дотла, я думал о том, что там где-то живет Альбедо. Я не хотел его смерти.

– Так вот почему ты все время кочуешь. – Луций толкнул его в бок. – Ищешь причины не сжечь весь мир начисто?

– Вроде того. – Орхо протянул ему еще кусочек яблока. – Ешь. Я не позволю тебе питаться одним чувством вины.

Луций покрутил яблоко в пальцах, обращая его в гладкую ледышку. Рацион из чувства вины его вполне устраивал. Он бережно выхаживал это чувство в себе. Раскопал в глубине души почти увядшие ростки совести – и теперь поливал, пестовал, не давал погибнуть.

– С тобой бывало… что ты срывался? – спросил Луций, уставившись на собственные руки.

– Я стал проводником в семь лет, – отозвался Орхо, – в этом возрасте никто не отличается самоконтролем. Скажем так: друзья у меня не задерживались. Мать годами опаивала меня белым ковылем, чтобы сдержать Белое Пламя.

Луция бросило в пот.

Сладкий обволакивающий вкус прорвался сквозь память. Раскрылся в голове отупляющей болью, тошнотой и беспомощностью. На фоне этого вкуса все меркло: и вина, и тревога, и страх. Луций вспомнил, как Талия курила в его комнате. Паскудный сливочный запах и редкие тонкие струйки дыма, долетавшие до него. Они хватали Луция за виски и сдавливали, как щипцы. От них немела кожа. Но сейчас боль в его голове и непостижимый страх были совсем иными – глубокими и истовыми.

Легкость, с которой Орхо говорил о напитке для подавления тени, ужасала. Луций не мог отвести взгляда от его лица. Он сам не знал, что именно искал, но одно знал точно: если человек может говорить о таком небрежно, жуя яблоко, – значит, было что-то еще. Настолько худшее, что годы пытки и беспамятства под белым ковылем не казались такой уж трагедией.

Для проводника, опоенного белым ковылем, весь мир исчезал. Оставалась только липкая, мертвая тишина, в которой каждая мысль всплывала и тонула, не закончившись. Луций помнил ее, знал ее, чувствовал – и не было в его жизни ничего хуже этой пытки.

Вот только он никогда не пил ковыльного настоя. Так откуда ему был знаком его парализующий душу эффект?

Он тяжело задышал и сглотнул. Во рту пересохло.

– Как ты… это же…

– Либо так, либо пепел и сажа вместо целого стана – только потому, что мне не хотелось учить грамматику, – спокойно ответил Орхо. – Я почти не помню себя лет до двенадцати. – Он покосился на обескураженного Луция и, чуть улыбнувшись, добавил: – Не думай об этом. Тебя это не коснется. Я никому не позволю приблизиться к тебе с этой дрянью.

– Орхо, – тихо сказал Луций.

– Мм?

– Ты ведь… умер. Дважды. Первый должен был разорвать твою тень, чтобы занять ее место. Что случилось с тобой?

Довести до отчаяния, подвести к самому порогу гибели, разодрать тень до обнаженной воли, оставив только одержимость – такова была охота Великих Духов.

Что должно было произойти с семилетним ребенком, чтобы Первый увидел в нем свою добычу?

Орхо посмотрел на огрызок в пальцах. Повертел его, будто собирался еще надкусить, а потом обратил в пепел. Пепел хлопьями опал на пол.

– Это неважно, Эдера, – сказал он негромко, – двадцать лет прошло. Тебе не нужно этого знать.

* * *

Сухая глина тихо похрустывала под ногами. Луций петлял по коридорам, то и дело сворачивая в тупики, бранясь себе под нос и стараясь уловить в привычном хвойном запахе лампад нужные нотки – грибные и терпко-травянистые. Он не в первый раз искал дорогу в комнату Рады, но каждый раз терялся, хотя пещеры успел изучить неплохо. Луций уже начал подозревать, что это было частью иверийской магии. Таиться в тени, путать след. Самое то для лесных шаманов. Ну или Рада просто забралась в самую глухую нору в самом задрипанном закутке разросшегося талорского лагеря.

На его пути почти не встречалось прислуги. Редкие фигуры, возникавшие из-за поворотов, тут же разворачивались – будто вспоминали о неотложных делах. Луций успел к этому привыкнуть. Проводников старались избегать. Сейчас он был этому даже рад. Бродя по