Призрачная свобода - Александра Торн

— Я занимаюсь вашим Делом двенадцать лет. Больше, чем ты носишь оружие, мальчик.

— Ты — всего лишь шлюха Папы, которую…

Фиалковская выхватила пистолет и выстрелила ему в лоб. Рамос ахнул, взмахнул руками и рухнул в густую траву, которая тут же оплела его мириадами усиков. По группам прокатился потрясенный вздох.

— Дело не терпит разногласий, — невозмутимо объявила Мария; ее сердце колотилось так бурно, словно она пробежала несколько миль без остановки. — Заложники отправятся с нами к точке встречи. Те, кого решение Папы не устраивает, могут высказать свои претензии сейчас, чтобы нам не пришлось усеивать трупами весь наш путь.

Люди молчали. Шатер из флорофауны опустился ниже, закрывая их от темного неба.

— Претензии? — повторила Маринна. Рука с пистолетом слабо дрожала, и Фиалсковская надеялась, что в темноте этого не видно.

Никто не произнес ни слова.

— Исио, выбросите труп подальше, — распорядилась Мария. Эпсилон прикрыл глаза. Тело Рамоса поднялось над землей. Травинки с недовольным шелестом выпустили добычу. Подумав немного, Торо качнул головой в сторону самых густых зарослей. Труп влетел в них, как ракета, и затерялся среди переплетения живых ветвей. Оттуда тут же донеслось заинтересованное шелестение.

— О Ал-л-л-лах… — пролепетал Шуфрир. — М-м-Мария! Сп… спа…

— Я сделала это вовсе не из любви к вам, — оборвала его Фиалковская. — Вы должны прожить достаточно, чтобы ваши хозяева поплатились за то, что творят. Филипп?

Анжер посмотрел на нее. Судя по его виду, он едва понимал, что происходит вокруг, но его большие глаза еще стали еще больше и потемнели от страха. Марии стало жаль, что им пришлось забрать именно его. Он был неплохим человеком, и они даже сдружились за эти десять лет.

— Поднимите обоих, нам пора.

Группа беспрекословно подчинилась. Два самых крепких парня принялись расчищать путь к скалам.

— Труднее всего дается первый, — чуть слышно сказал Исио Торо. Фиалковкая опустила плечи. — Но чем их больше — тем проще с каждым последующим.

* * *

В пещере посреди шахт Фанзиля, глубоко под землей, укрытые от скандронов и геосканеров, они собрались вокруг заложников. Лютер решил, что слушать будут все — двадцать три человека и существа.

Под ярким фонарем поставили стул, напротив него — видеокамеру на треноге. Первым перед ней усадили Шуфрира. Он сильно потел и дрожал. Когда врач отряда приблизилась к нему с инъектором, он с паническим возгласом так дернулся, что едва не упал со стула. Исио поймал его, усадил обратно и прижал к стулу. Разумеется, только с помощью психокинеза — они не планировали показывать свои лица, и врач тоже была в маске.

— Я вкалываю заложнику нейроверитин, — сказала она и произвела инъекцию. — Это быстродействующий наркотик правды.

Врач отступила за освещенный круг. Мария нашла взглядом Анжера — за все это время он не произнес ни слова, и она уже опасалась за его рассудок.

— Вы готовы говорить? — спросила Фиалковская, обращаясь к бывшему шефу перинатального центра.

— Я вам денег дам! — заявил он. — Куда больше, чем вам платит этот! — Шуфрир дернул головой в сторону Магриньи. — Отпустите меня, и я никому ничего не скажу! Клянусь Аллахом!

— А если не отпустим?

— Вас найдут! Вас найдет Корпорация, Эль Шадияр…

— С чего бы им вас искать? Что такого сверхполезного помимо своих рабочих обязанностей вы делаете в перинатальной центре Эль-Хайяна?

— Я… — Шуфрир запнулся. Его лицо посерело, а пот потек тонкими струйками со лба и шеи. Он боролся, Мария это видела, но препарат оказался сильнее, и Шуфрир наконец выдавил: — Мне поручена особая миссия.

— Кто вам ее поручил?

— Личный представитель султана Сайида ибн-Фахада, да благословит…

— Какая миссия вам поручена?

— Я занимаюсь легализацией эмбрионов с эмбриоферм, — сказал Шуфрир и стал уже не серым, а белым. Его губы затряслись. У Анжера вырвался невнятный возглас.

— Что такое эмбриофермы? — продолжала Фиалковская.

— Эт-то… это места… это фермы… это места…

— Дайте ему воды, — распорядился Лютер. Врач поднесла Шуфриру бутыль, из которой он жадно сделал несколько глотков. Мария повторила вопрос.

— Это своего рода фермы, — хрипло прошептал Шуфрир, — где в митра-кубах выращивают эмбрионы специально под рекомбинацию. Они поступают в перинатальные центры, и я… такие как я занимаются их легализацией.

— Что такое легализация?

— Оформление документов таким образом, чтобы эмбрионы казались отказниками или сиротами.

— Зачем вы выращиваете эмбрионы на фермах?

— Но помилуй Аллах, это же очевидно! Генетических уродцев слишком мало, чтобы обеспечить потребности Метрополии и колоний в существах всех классов.

— Ах ты тварь!.. — прошипел заместитель Лютера, Эньяс Ерликая, еще один беллаторес в их отряде.

— Откуда на эмбриофермы поступает материал для выращивания? — бесстрастно спросила Фиалковская; она уже пережила свой ужас и отвращение, когда впервые об этом узнала. Так давно…

— Его собирают от матерей и отцов, которые числятся, эм… невольными донорами.

— Как это происходит?

— Ну например, при обращении в клинику, которая входит в систему «МТ Асклепий», скажем, для удаления аппендицита, вы не замечаете, как специальный инструмент извлекает у вас материал, чтобы затем передать на фермы.

— Почему врачи клиник не обращают на это внимания?

— Не знаю, — ответил Шуфрир и тут же испуганно повторил: — Я правда не знаю! Нам дают доступ только к тому, что касается наших непосредственных обязанностей.

— Сколько эмбрионов с ферм прошло через ваш центр?

— Н-не могу точно сказать, не помню…

— Вы знаете, что это нарушает Конвенцию?

— Д-д-да, — пролепетал Шуфрир.

— Тогда почему вы этим занимаетесь?

— Ну, знаете… деньги.

— О Боже, — прошептал Анжер; Мария вдруг поняла, что его щеки мокрые от слез.

— И еще я не могу отказаться, — торопливо добавил бывший глава центра. — Курированием эмбриоферм занимается правящая семья, и в случае отказа они бы убили и меня, и всех моих родных.

— Повторите. Правящий султанатом клан Аль-Джайлим содержит нелегальные эмбриофермы и поставляет эмбрионы Корпорации «МТ» для производства существ?

— Да, истинно так, — сказал Шуфрир и обессиленно сполз по стулу.

— Введите ему лекарства, — распорядился Лютер. — Он не должен умереть