Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Во дворе раздался гавк Аргуса. Одинокий и оборвавшийся тут же.

Тук-тук – постучались в дверь. Я оглянулся на богинь – обе замерли. Напряженно покачали головами: не открывай. Эта, как ее, Гестия, еще обрисовала губами: может, это на пир, гонцы…

Очень может быть, что и гонцы. Тот, который распахнул дверь (второй раз решил не стучаться), выглядел вполне себе как гонец. Рыжий, наглый такой, глазки мутные, усмешечка глумливая. Не знаю, правда, кто таких гонцов посылает.

Разгневанные Мойры, наверное.

– Вот я тебя и нашел, – улыбаясь гнусненькой улыбкой, пропел Мом-насмешник. – Радуйся, Владыка!

И холодный клинок с размаху полоснул по горлу.

* * *

Женский крик сверлит уши – настойчиво, неотступно. Это кричит моя рыжеволосая Ананка – и пытается вырваться, оттолкнуть чужие руки, но руки держат крепко, только лицо у богини Гестии совсем что-то белое, а может – это просто кажется…

Может, оно белое по сравнению с моими пальцами – они все в черной густой жидкости, я снова захлебываюсь водами Стикса, только теперь – кипящими: вскипятили, залили в глотку, и вот я уже плююсь теплой чернотой, и она льет по пальцам, и мне холодно, холодно, холодно, и я бьюсь на полу своего дома и скребу пальцами по земляному полу, и захожусь булькающим кашлем – последним.

Наверное, у меня осталось мало времени, а потом придет оно – забвение. Хотел – получи, приперлось нежданно-негаданно. Только вот что делать с моей Ананкой, которая бьется там, в чужих объятиях? Найти взглядом, губами успокоить, богине этой… сестра она мне или кто? Богине сказать: уведи ты ее, не надо ей видеть, пусть…

Сказать не получается – в горле поселился вулкан. Булькает, клокочет, исходит черно-алой лавой на пол. Получается только – что-то изобразить губами, пока зажимаю ладонью кровавую рану на шее. Просипеть вдогонку невнятное: «Прости» – за что, не знаю, наверное, за что-то.

И богиня вздрагивает, отпускает Персефону, и я чувствую теплые руки, аромат нарциссов, шепот: «Сейчас, царь мой, сейчас, ты только не уходи теперь…»

– Нектар и амброзия! – доносится над головой. Вскрик сестры – той, которая Гестия. И смешочек Владыки… который не Владыка:

– Это какие нектар и амброзия? Эти, что ли?

Густой сладкий аромат разливается в воздухе вместе с женским плачем и звуком бьющегося кувшина. Плач – это значит, мне не помочь, это значит – уже близко, значит – не шесть лет, не пять лет, нисколько лет…

Разбивается клепсидра. Летит, выплескивается черной жидкостью из горла на земляной пол. Кажется, кто-то все-таки вливает в меня благовонную жидкость – нектар это? Амброзия? Все равно выливается через рану в горле: Мом знал, куда бить. Он отпихивает Гестию: та попыталась встать у него на пути. Подходит и смотрит, как я бьюсь в объятиях у Персефоны, как пытаюсь поймать губами крупицу воздуха.

– Ну, – говорит почти что сочувственно, – хотите секретик? Вы в него ведро амброзии сможете влить. И ведро нектара! А ему не поможет, клятвопреступничку. На таких как он нектары с амброзиями и не действуют – до девяти лет смертной жизни положенной, то есть. Вот если бы потом…

«Потом» у меня нет. У меня становится даже всё меньше «сейчас». Там, на Олимпе, в старом, пыльном доме истертые ножницы раскрылись над нитью. Приготовились резать. Отправлять навстречу забвению.

Ножницам плевать, что я хочу жить. Отчаянно, с вечным холодом, вечным кашлем, вечной ломотой в костях – жить! Видеть Персефону, воевать, пасти овец, что угодно – жить!

Что угодно вместо тухлого глотка забвения.

Дохнуло холодом – не тем холодом, который вечный и от Стикса. Ожидаемым холодом – смертным.

Морозцем от черных крыльев... нет, от их тени. От серого плаща, наброшенного на спину.

– Прочь! Уходи отсюда, ты! Я не отдам его, не смей забирать его…

Высокий воин шагнул в комнату, просто и делово снимая с пояса верный клинок…

Шагнул. Застыл.

– Танат, не надо!!

– Ну, – протянул Мом, разводя руками, – понимаешь, братец, какое дело. Тут один клятвопреступничек чем-то неудачно порезался. Только и дел-то – пряди прибрать, правда?

Мома бог смерти, Железносердный, взглядом не удостоил. А умирающего с перерезанным горлом старика – удостоил.

Скрестились два взгляда. Угасающий – черных глаз. Пристальный – серых.

Привиделось вдруг: двое друг напротив друга, звенят клинки… потом подземелье, звук сырых падающих капель, тяжесть на плече: «Я должен тебе… невидимка».

– Что такое? – выпевает сладенький голос Мома. – Хороший знакомый? Дружок, может? Ну, долг-то все равно превыше всего. Давай же. Режь. Ты же вроде как не вправе отказаться. Да, братец?

– Не смей! Приказываю тебе! Не смей! Пошел прочь, подземный выродок!

Ананка моя… Кора. Вскинулась пантерой, пытается телом закрыть, защитить – будто от этого меча бывает защита. Гестия шепчет что-то сквозь слезы – не слышу, что… о чем еще я забыл?

О времени, которое кончилось. Ушло с теплой жидкостью из горла.

Щелкнули ножницы Адропос, легко перекусывая истончившуюся нить.

Мудрого, Щедрого и Милосердного. Странника. Криводушного. Клятвопреступника.

Жалкого старика с перерезанным горлом.

В объятиях богини.

Боли не стало. Только и остался – что холод. Да последние несколько нитей, связывающих тень с остывающим телом.

– Это приказ твоего Владыки!

Несколько прядей волос.

– Режь же, живо!!!

Прозвени, безжалостный меч смерти, пропой над головой – и…

…звякнуло железо. Пустым, нестрашным звуком. Не над головой – на полу.

Раз, потом второй раз.

Подскакивая и кувыркаясь, к ногам нового царя подземного мира подкатились две глупые железки.

Половинки клинка.

Самого страшного клинка в мире, переломленного надвое своим хозяином.

Будто лучинки, нечаянно сломанные игривым мальчишкой.

– Смерти больше нет, – тихо сказал Танат Жестокосердный, глядя в глаза брату – в широко распахнутые, мутно-зеленые глазки.

И потом только, задохнувшись от боли, упал рядом с клинком.

Была смерть, да вся вышла.

– А, – сказал Мом нелепо. Выхрипел горлом чуть выше: – А…

Смотрел на упавшего брата. На кинувшуюся к нему Гестию. На меч Таната – две половинки, небрежно валяющиеся на полу – цену непомерного усилия, отказа от своей сущности… На все, что угодно смотрел – даже на потеки на полу, которые, кажется, начинали серебриться.

Только на меня не смотрел.

На что там смотреть-то?

Вот поднимается, медленно вырастает за спиной Мома-Насмешника темная фигура того,