Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Ласковый шелест голоса – будто струи на землю падают. И шум воды – той самой, проклятой воды, скользящей вдоль стен. Хочется кричать.

А эти двое, кто они там, – они, кажется, спорят.

– Отпускать его вот так, когда он смертный, куда бы то ни было… беспамятного… девять лет…

- Беспамятность хранит его лучше, чем что бы то ни было. С телом я сделала, что могла, но… самые сильные снадобья… впустую. Твои воды коварны: они позволили только уберечь его рассудок, но не исцелить его самого. Ему придётся отбыть срок кары без чьей-либо помощи.

Отлично, я еще и преступник. То есть, постойте, кто вообще – я?! Никто, никто – шепчут коварные воды, текущие вдоль стен. Кем бы ты ни был до нас – после нас становишься никем. Пустотой. Твоя нить в свитке Мойр почернела и иссохла, твоих строк больше нет в строке Ананки. И тебя больше нет.

Совсем нет.

Только за что же тогда – такая кара?!

– Я… прогневал богов? – спросил я, задыхаясь от кашля. Пытаясь представить – где вообще нахожусь и почему в глазах начинает троиться, только когда гляжу на эту – в черном одеянии и красных сандалиях.

Вторая – строгая, с вечно поджатыми губами, покачала головой. Сказала тихо:

– Опасаюсь, ты прогневал кого-то, кто страшнее.

Не помню – говорила ли она еще что-то. Кажется, предостерегала о том, что меня ищут. И чтобы я не высовывался.

Я не высовывался.

Проснулся потом на солнечной поляне, завернутым в теплую хлену. Рядом – дорожный посох. В наплечной сумке – мех с вином, лепешки, жареная козлятина, серебро и золото – на три-четыре месяца скитаний хватит. Рядом лежит лук, колчан. Смешно – много ли настреляешь, когда руки трясутся? Натянул тетиву, неуверенно наложил на нее стрелу, прицелился в ствол ближайшего дерева…

Промахнулся.

Шататься по Криту у меня выходило не в пример лучше. Казалось почему-то – привычное это дело – шататься. Раз переночевал в какой-то пещере. Потом еще к пастухам пристал: они все удивлялись, говорили – здорово у меня получается коз пасти, звали с собой остаться.

Не остался все-таки.

Плечи болели сильно, особенно вечерами – сами по себе сутулились, будто не сумку тащу, а гору. Донимал кашель – от него избавиться так и не удалось. Отходил слегка – а потом коварно набрасывался приступами, жестоко терзал. Да ещё пальцы тряслись, но пастухи сказали – так и надо.

– Тебе сколько – за пятьдесят ведь уже будет? И жизнь, видать, помотала? Ну, а чего ты хочешь, старик же уже.

Действительно, вон и седины в волосах полно. В бороде тоже. И морщины, и щёки ввалились – пора где-нибудь осесть, век доживать, что ли.

Сколько там эти две сказали… девять лет? Пожалуй, столько не получится, но хоть сколько.

Осесть получилось в одной деревне, на которую повадился нападать леопард. Откуда только взялся, шустрый такой. Еще и сына старосты решил зарезать. А я как раз было собирался попроситься на ночлег в один из домов, и пожилая хозяйка начала говорить, чтобы я заходил, омылся и подкрепился, потому что Зевс Громовержец милосерден к тем, кто принимает гостей…

Омыться и подкрепиться я не успел. А выстрелить – успел.

Главное – сам не понял, как вышло. И леопард, и мальчишка были слишком далеко, а я еще ни разу в мишень не попал, хоть и пытался по пути (ну и смеху было у пастухов)! Только пальцы вдруг перестали дрожать, стрела будто сама прыгнула на тетиву из колчана, показалось – сверкнет легкая, серебристая…

Нет, просвистела обычной стрелой. Воткнулась леопарду в глотку.

Так что ночевать пришлось уже в доме у радушного старосты, терпеть объятия, уверять, что столько вина я точно не выпью, и пытаться отовраться: да, просто путник. Был мореходом, потом рабом, потом кораблекрушение потерпел – тут-то мне память и отшибло. Вот, скитаюсь, иногда коз пасу, а приюта нигде и нет, потому что я и не помню: а где мой приют-то?

Староста вот радушным оказался и благодарным. Осыпал милостями: дом на окраине деревни все разом ставили, к сыну своему приставил – учить стрельбе, хотя какой я учитель. Это Дий оказался понимающим: на лету схватывал, будто и родился лучником. Только что парнишка нерешительный, а как объяснишь что к чему…

Не промахивался он отчаянно и взахлеб. Потому и на соревнование это так рвался. Впервые забыл, что он – материнский пестунок, робкий и нерешительный, вышел во всей красе: «Да я! Да тут же, у порога… тут же такое! Да если не пустите, я убегу!»

– Ойтис, это ты, что ли, его так натаскал?! – обомлел староста. – Так еще совсем мужиком станет.

А я, заходясь кашлем, помотал головой – нет, мол, тут я ни при чем. Глаза бы мои эти состязания не видели.

Лучше бы, наверное, правда не видели.

Правда, тогда глазам не довелось бы увидеть эту, медноволосую, которая… кто она там. Которая считает, что мне с чего-то нужно радоваться.

А я не могу.

«Тебя ищут, понимаешь? – сказала та, с холодным бледным лицом и суровым взглядом. – Тебя ищут, и не только друзья».

Нет, о великая Стикс (а кем ты еще могла оказаться?). Меня не ищут. Меня, кажется, нашли.

И сбежать опять не удастся. Жаль. Я так хорошо бежал эти три года. Так удачно прятался. От вопросов – кем я могу быть. От руин храмов, заросших полынью, от разрушенных алтарей и песен аэдов об одном проклятом боге, который предал брата, коварно отсек ему голову, нарушил священную клятву… От памяти о ледяном ужасе и шепотков: «А вот интересно… если тот уже очнулся от этого сна… где-то теперь скитается, а?» От упоминаний о ледяных водах Стикса, от намеков, которые услышал в речи тех двух женщин – воды Леты, девять лет кары… Прятаться было сложно – я ведь, к несчастью, не дурак все-таки. Но я очень старался. Прикрывался забвением, зарывался в дела, уходил подальше, когда слышал песни о том, как рухнул Крон Временщик, сраженный стрелою своего сына (да какое мне дело, что в этих песнях тоже лучник!).

Что угодно делал – только бы избежать вопроса. Избежал. А тут явился ответ – во плоти, вон, рыжие волосы по плечам струятся. Смертному бы положено