Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

с опаской, шепотком и под вино. А вы, например, знаете, что тут, на Крите… вот, где-то тут прямо куреты и лупили в щиты (пра-прадед рассказывал – его прапрадед как-то услышал, да так глухим и остался!). Кстати, не купите ли осколок от копья куретского? Не надо? Тогда обломок от рога изобилия, из которого нимфы малютку Кронида кормили? Как – откуда рог? От чудесной козы рог – была, значит, там прекрасная коза: дыхание – амброзия, а сама – глаз не оторвать, а из рога – виноград напополам с финиками так и сыплется, так и сыплется… Ой, только не спрашивайте – откуда мы знаем. Это вы, приезжие, откуда вы там, байками балуетесь, а по нашим лесам Климен Странник столько лет пошатался, пока на Олимпе воссел! У нас и храмов его понастроено – не счесть. Ну как – руины храмов теперь-то, конечно. Потому что всем же известно, что нельзя воздвигать храмы клятвопреступнику. Но если вы захотите – то за совершенно особую плату я тебя проведу… к уцелевшему алтарю, значится.

– Если ты – стрелять, – жарко дышит чесноком торговец. – То есть как – зачем? Да ведь он же тоже был – без промаха…

Без промаха, – выпевает, кажется, сам воздух. Давай без промаха. Приезжий отмахивается от настырного торговца. Проходит между ярмарочных рядов (сыра сколько – заглядеться можно!), отстраняет с дороги красавиц в недорогих пеплосах, которые томно шепчут: «За две серебряные монеты…» Хмыкает, бросает: «Свидимся». И идет – нацеленно и твердо.

Смотреть соревнования.

Пробирается в толпе, отталкивает особо рьяных с дороги. Ищет место – чтобы как следует взглядом охватить…

Свист стрелы, пролетевшей в кольцо. Одна, потом следом и другая. Мишеней – дюжина, лучников – сотня, а может больше. Поубавилось со вчерашнего дня: многие выбыли. А может, после щедрых пиров: Минос не пожалел ни вина, ни угощения, до сих пор не все отошли…

Вон, у некоторых и вовсе руки дрожат: те, кто мнил себя лучшими из лучших, безбожно мажет.

– А-а-а-а-а-а, что б тебя трижды наконечником да тетивой еще удушить!

Стреляют, стараются. Знатные юноши гордо вздымают головы. Влюбленные ищут возлюбленных взглядами: подарить выстрел. Какой-то кифаред невпопад торопливо и хрипло запевает о Климене Стрелке – все шикают, и двое промахиваются…

Ставки сыплются золотом и серебром.

А тех, кто не промахнулся, становится все меньше.

Не всем дано пустить три стрелы точно сквозь кольцо.

Попасть стрелой в верткого голубя – и вовсе не каждому дано. Голуби взлетают, хлопают крыльями. Колесница Гелиоса, бегущая все дальше, расцвечивает перья в радугу. Стрелы расцвечивают – в кровь.

Счастливчики, которым удалось ускользнуть от стрелы, улетят в свою голубятню – откуда их принесут для нового испытания.

Несчастливчикам, свалившимся с изломанными крыльями, путь один – в пирог.

Женщины щиплют тут же, неподалеку.

– Не промахиваться!

Свистят стрелы – извечным девизом. Судьи молчаливы и строги. Сам басилевс Минос уселся под навесом в золоченом кресле. Ноги вытянул, ус кусает. Советуется со своими даматами.

Настоящие судьи – молчаливы и строги.

В толпе, под капюшонами: и не увидишь, только взгляды почувствуешь. Вон, чернявая какая-то опять метнула такой взгляд – будто копьем насквозь прошила. И ответ – будто мечной удар – пришел с другой стороны, ответным взглядом, из-под капюшона…

Смотрят молчаливые, никем не назначенные судьи. Будто кого-то ждут. Или ищут?

И не находят – вот потому и взгляды усталые, потому и рассматривают толпу не так пристально, как могли бы.

Наверное, молчаливые судьи где только до этого не побывали. Может, вообще везде, где безумствовало Состязание.

Только не нашли никого.

Точно же – никого не нашли, хмыкает приехавший и насвистывает под нос легкомысленную песню о нимфах и сатирах.

И никуда не торопится: куда торопитсья-то? Соревнование – оно не сбежит. Оно идет основательно, размеренно: вот полсотни осталось… двадцать пять… Где им вообще попасть в ивовый прут, а?! Двадцать, нет, уже меньше.

Ставки начинают приниматься увереннее, потому что уже видно – кто останется. Кому побороться за приз – серебряный лук с золотыми стрелами.

Кудрявый сын басилевса – ох, и хорош собой, стоит, сверкает глазищами, видно – гордится: я! Я тут сейчас Аполлона, если нужно…

Тихий кифаред – бродит, вздыхает грустно, лук оглаживает. А как возьмется за лук – так стрелу в ниточку и положит, точно в мишень. Потом еще повздыхает, да и сядет негромко себе наигрывать.

Лица не показывает. Тут вообще не все показывают лица и называют имена. Потому-то так и свело с ума Состязание, что оно – для всех. Для каждого.

Вот разбойник, например. Или кто он там? Одежда – самая разбойничья, будто из лесов и не вылезал. Прячется под широкополой шляпой – совсем не разглядеть. А стреляет отменно, и непонятно только – как он вообще из-под этой шляпы ухитряется что-то видеть?!

А вот воин – грузный, хмурый, одинокий. Этот стреляет не снимая шлема с плотными нащечниками – не хочет, наверное, чтобы шрамы видели. А может, просто со шлемом сросся, кто знает. Лук у воина почти в его рост, заслуженный, истертый. И взгляд пристрелянный – вон, опять в ивовый прут стрелой угодил.

Дальше ничего не значащие знатные юноши – пышут огнем, поглядывают друг на друга… с насмешкой кивают на своего сверстника: мальчишку, едва ли шестнадцать исполнилось. Не мальчишка – барашек заблудившийся: выстрелит и стоит, теребит в руках лук. Потом обернется, начнет своего дядьку тормошить: эй, я так выстрелил? Да? А что теперь делать? А куда идти? А как лучше…

Дядька зайдется стариковским кашлем из-под капюшона, замашет трясущейся рукой: да, да, правильно стрелял. Потом с трудом, придерживая спину, распрямится, начнет нашептывать, показывать что-то – вот тут так… поправку на ветер, нет, не так, а эдак… все, иди, готов.

Барашек-мальчишка кивает послушно. Натягивает лук – и стрела аккуратно срезает верхушку ивового прута. Мальчишка стоит, моргает, слушает радостные вопли (особенно громко орет отец – судя по виду, староста какой-то деревни). Потом робко опять разворачивается к дядьке: правильно стрелял, а?

Посмешище, и только – хмыкает приезжий. Вглядывается в ряды соревнующихся пристальнее.

Ага, вот это интересно: герой какой-то. Сын Зевса, не иначе: шкура львиная на плечах, в кудрях солнце переливается, неподалеку поклонницы давятся слюной. Когда метко стреляет – еще и больше слюной давятся.

А рядом, будто кривое отражение в серебряном подносе, раскорячился пастух-свинопас, оглаживает лук пальцами, в которые намертво въелась земля. Толпа старика освистывает, хохочет – куда полез?!