Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Я вот не могу. Могу только – задать запоздавший вопрос, от которого бежал три года.

– Я – это… он?

Что я спрашиваю, в самом деле. Знаю ведь – он не я. Черные воды нашептали в снах. Нашептали: после нас становишься никем.

Кем бы ни был в прошлом.

Она подошла тихо, будто боясь спугнуть. Коснулась броши, которую я так упорно и таскал на плече, хоть и не помнил, откуда она взялась.

– Я подарила ее тебе в тот день, – сказала тихо. – Ты помнишь? Помнишь, как я клялась, что буду ждать тебя, столько лет, сколько понадобится? Гранат… клятву…

– Нет, богиня. Стикс и Геката… думаю, это были они… дали мне выпить снадобье. Из вод Леты. Чтобы сберечь от безумия. Теперь я не помню.

Хороший у него был вкус. Ну, у этого, клятвопреступника. Я слыхал все эти песни о том, как его свергли с Олимпа (вроде бы, туда явился Ифит Морской, сыграл на кифаре так, что вся гора в одночасье на колени грохнулась, а потом с размаху выполнил пророчество – папашку пинками, с позором…). Так вот, в песнях говорилось, что царица богов Гера стала женой своего любовника – нового Владыки Олимпа (ненадолго Владыки – до того, как на трон сел Зевс). А этот, свергнутый, значит, когда-то успел обзавестись новой женой, еще и такой – глаз не оторвать. Глаза – два изумруда, медные кудри, губы стиснуты – сейчас в бой кинется… Тартар знает, что за мысли в голову лезут: смертному ли о богинях мечтать!

– Как тебя зовут теперь?

– Ойтис, – губы поползли в кривую ухмылку. – Никто.

– Хорошо, – сказала она вдруг равнодушно. – Я тоже забыла прежнее имя. Была – Кора. Стала Персефоной.

– Аэды поют – тебя похитил Аполлон. С Элевсина, где ты танцевала.

– Похитил… ненадолго. Потом я вернулась. Чтобы назвать своим мужем другого – на берегу Стикса, куда он шагнул после наших клятв.

А скотина он был, этот Кронид. Взять с девочки такую клятву перед тем, как в черные воды сигануть – затмение, что ли, на него нашло?

Хотя если на нее долго смотреть – и разум помутится, и дыхание остановится. И, вроде бы, лезет под веки закатное солнце: огни костров, и зеленый хитон бьется вокруг ног, плещут медные волосы в танце…

Кашель подступил неожиданно. Все сдерживался: неудобно же, перед богиней… А тут накатила изнутри распирающая грудь волна – не выдержал, зашелся в полную мощь, прикрывая рот ладонью и чувствуя, как внутри растут колючие иглы холода. Как будто этого мало было – разошлась, заныла поясница…

Потом повеяло нарциссовым теплом, коснулась спины горячая ладошка, погладила ссутуленные, сгорбленные плечи.

– Не надо, богиня, – выговорил с трудом. Встал, отошел к очагу. Отдышался. Зажмурился, подбирая слова – как сказать, что вместе с памятью Геката и Стикс окончательно убили того, его самого, потому что нет ничего важнее памяти. Что остался… Никто. Никого не осталось.

– Я ждала тебя. Помнишь, я говорила, что буду ждать тебя? И я тебя искала. А ты…

– Пас коз, скитался, учил мальчишку стрелять. Огород вот развел.

А теперь ответь себе самой, богиня – что ты делаешь в жилище у смертного огородника?

Вслух, конечно, не сказал – к чему. Да и она, кажется, услышала без слов – по глазам прочитала.

Усмехнулась, поднялась с грубо тесанной деревянной скамьи.

– Принадлежу тебе, что же еще. Место жены там, где ее муж.

Да. Есть, конечно, песни о том, что Афродита или Эос – то с охотниками, то с сыновьями басилевсов…

Но чтобы с огородником!

Спрашивается, и как ее переубедить? Упрямая, – подумалось почему-то с нежностью.

– Так посмотри на меня, богиня. На смертного по имени Ойтис. Разве ты искала и ждала меня?

Посмотри – у меня дрожат пальцы, и я не могу взять кружку не расплескав. У твоего мужа дрожали пальцы?

«Нет, – улыбнулись зеленые глаза. – Но, может, это от холода. Нужно просто согреть – смотри, я беру твои руки в мои ладони… нужно согреть, и все пройдет».

Так посмотри на мои волосы, богиня – они седы. Посмотри на морщины у глаз, на запавшие щеки. Разве твой муж был стариком?

«Нет, – шепнули алые губы. – Но это, наверное, просто зима. Изморозь прошла по волосам, морозные узоры – по коже. Смотри, я прижимаюсь губами к твоим щекам, и на них вспыхивает румянец – слабый, но все же…»

Слышишь – опять подступает кашель, богиня. Надрывный, терзающий. И ломота в суставах, и вечный, не отступающий холод, от которого мне не избавиться. Неужели твой муж вечно трясся от холода?

«Нет, – шепнули теплые руки, растирая плечи. – Но всем иногда бывает холодно. Даже земле. И тогда прихожу я, и земля оттаивает, потому что…»

Подожди, богиня. Загляни в мою память, богиня. Загляни в мою память – и ты увидишь выгрызенную дыру, Тартарскую безвозвратную черноту. У меня есть только три года – а прошлого нет совсем, ты понимаешь? Прошлого-его больше совсем нет, я о многом догадываюсь, но ничего не помню…

«Но ты догадываешься о самом важном, – шепнули медные волосы, щекоча плечи. – Я слышу, как колотится в груди твое сердце и знаю, что оно догадывается о твоей любви ко мне. О том, что мы с тобой – единое. И мне достаточно этого, чтобы быть твоей. И сделать настоящее лучше прошлого. Потому что в твоем прошлом – слишком длинная зима. А за зимой…

– Приходит весна, – прошептал я, и отдалось внутри – далекое-далекое, продравшееся сквозь ужас Стикса и сладкие воды Леты: «Думай о весне, мой муж, а весна будет думать о тебе…»

И когда губы Персефоны, богини весны, коснулись губ смертного по имени Ойтис – весна, неотступная и упрямая – пришла и укутала обоих теплом.

* * *

– Нам надо уходить, – шепнула она.

Уходить не хотелось. Хотелось – наоборот. Лежать, чувствовать, как ее дыхание обжигает плечо. Погружать пальцы в ковкую медь, любоваться бликами – прогоревший очаг давал последние отсветы, взблескивал – и ее волосы мерцали с ним. Перемешивать медь с черненым серебром своих волос.

Ощущать ее всем телом рядом с собой – юную, гибкую, горячую…

Чувствовать, как согрелся наконец – в