Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– И на что же Климену понадобится такой неудачник? Ты не смог удержать женщину, царство… провалил все свои заговоры.

Бешено блеснули глаза лучника и кифареда. Сжались пальцы на трезубце – вот, сейчас…

– Все ли, отец?

И незримый аэд затянул что-то о сыновьях, которые свергают отцов…

Лучше бы ты пел вместе с этим аэдом, сын. Был бы Кифаредом – не Стрелком. И тем более не метил бы в цари. Пел – а не задавал глупые вопросы.

Потому что у Владыки всегда есть ответ. У меня есть ответ.

Ответ на всё.

Простой ответ, который ложится в ладонь.

Кривой адамантовой ухмылкой.

Рукоятью древнего серпа с пояса.

СКАЗАНИЕ 11. О МНОГИХ БИТВАХ

Я иду – чтоб вернуть. Не вернуться, я знаю, что милость –

Просто звук, погремушка немого шута подле трона.

Я иду – защищать. Потому что такому учился.

Потому что я – мир. Потому что я – слово закона...

А. Порсева

Память – бездонная кладовая. Свалено – своё и чужое, в полусне копаешься, ворошишь, разобраться пытаешься: моё? Чужое?

Кричащее небо – огонь кровавыми каплями медленно стремится сверху вниз, на землю, подальше от летящих скал…

Содрогается земля в судорогах упоения – под тяжестью Гигантов.

Жена с лицом, на котором – брезгливое отчуждение: «Не хочу от тебя детей».

Маленькая, хрупкая богиня распахивает объятия, сгорая: «Ухожу в людские очаги, брат!»

Этого не было, – надрываясь, кричу я. Влезаю в память, судорожно ворошу сваленное, выхватываю торопливо: нет, не было, не то, не мое… Обвиняюще швыряю в лицо тому, в отражениях: вот, смотри, у тебя все было неправильно.

Ага, – кивает тот, и щурится устало, и у него с пальцев капает окрашенный рассветным ихор. А у тебя – вернее некуда.

И швыряет в ответ. Обрывками, ошмётками моей памяти. Откуда мертво пялится отрубленная голова Посейдона. Там лежат безжизненные крылья Таната – раскинулись, рассыпались железными перьями… И тянут ко мне пальцы ледяные воды Стикса, обещая: хочешь исчезнуть?!

Он ничего не спрашивает – тот, который смотрится в воду и который не-я. Только смотрит вместе со мной. Но я все равно слышу невысказанный вопрос: а ты уверен, что вот это – правильно?!

– Я надеюсь на это, – отвечаю я, стиснув зубы – и напарываюсь на невеселую усмешку того, с Тартарской пустотой в глазах.

– Я ничего не знаю о надежде, – тихо звучит из глубин отражения. – Только то, что я убил её однажды.

– Ну так значит, у тебя всё еще и неправильно кончилось, – уверенно отвечаю я. –Потому что ты убил не ту.

И ухмылка того, в чёрных водах, оборачивается режущей ухмылкой отцовского Серпа.

Говорят – Золотой век кончился и аэды нынче в печали. Ходят, побираются, какие-то воинские подвиги воспевают. Со скульпторами тоже как-то неладно в последнее время, будто бы: видать, не слишком хорошо идут изваяния Зевса Олимпийского.

Про ткачей и говорить нечего: и хочется найти новый сюжет – а откуда?! Конечно – пиры и измены Зевса – дело благодатное, да только…

Утешься, неведомая ткачиха. Я бы тебе подкинул новый сюжетик: кощунственный донельзя.

Называется – «Владыка в кругу семьи. Слушает, что семья наворотила за двенадцать лет его отсутствия. Седеет на глазах».

Сидит Владыка за столом, в доме его дочки Афины и его сына Ареса. На щёку оперся, смотрит хмуро. Физиономия, прямо скажем, такая, будто зубы болят. Рядом – встревоженная жена, кубок нектаром наполнила, всё старается придвинуть к мужу. Напротив – дочка, повествует вовсю. Разошлась, щёки румянцем пылают, прядь по лбу так и танцует. Арес чешет затылок острием копья: вот такие дела, как понимаешь. Чуть поодаль Танат Убийца – хмуро изучает то, что осталось от его клинка. Гестия оперлась на плечо бога смерти: спрашивает безмолвно, как он.

Тебе мало, ткачиха? Ну так можешь еще выткать Геру. Вот она входит – сестра и бывшая жена, златоволосая и воинственная.

И с порога, невозмутимо:

– Ну что, Кронид… не хочешь назад в Стикс нырнуть от такой жизни?!

Дернул углом рта. Показал жестом: подумываю о таком. Понимаю – почему Арес, перед тем как Афина начала рассказ, поинтересовался: а не принести ли вина?

Наверное, стоило тогда согласиться.

Вылез, называется, из Стикса три года назад!

Флегры. Пандора. Подземный мир, признавший царицу. Конец Золотого Века (ничего себе, Зевс разошелся – за двенадцать лет век почти под корень). И снова – Флегры. Гиганты. Тартар. Плесень…

Мы для них плесень.

Слушать удавалось плохо: лучше получалось всматриваться. Важное забивалось неважными, мелкими деталями: смотри-ка, Арес как в плечах раздался… и дом у них тут, на краю света, неплохой с Афиной. Танат украдкой стискивает пальцы Гестии – хорошо, всё хорошо… кто их соединил, правда, что ли, Персефона? У Геры от волос пахнет морем, а пальцы натружены тетивой – видать, непросто дается жизнь в изгнании.

Страшные слова о Гигантах, о последней войне, о Луке Неба в руках остроскулого Гиганта – как из дальних далей.

Может, я так и не привык пока – заново. Волна бессмертия и юности прихлынула-отступила… Смотрю вот на доказательство своего возвращения – переломанный клинок смерти. Половинка на столе, половинка в пальцах у владельца. Факел из рук Убийца научился испарять за первые полчаса – поморщился только «на пояс повесить нельзя».

А теперь вот смотрел, чему-то удивляясь, все трогал холодное, не поющее железо. Стискивал в пальцах, не боясь порезаться.

Словно сущность, попранная, сломанная – еще горела, по живому.

Понимаю – хотелось сказать мне. Когда только недавно отошел от грани…

Смертность дышала в спину – страшнее Тартара. Смертность и память о черных водах – непонятно, как избавиться от того и другого навсегда, если уж даже клинок Убийцы не властен…

Может, только Убийца и заметил – как я стараюсь не смотреть на багряные пятна на полу, когда мы покидали дом огородника Ойтиса.

Наверное, смертность – как его клинок. Следы не заживают.

Поэтому Гигантам – так говорит Афина Мудрая – Гигантам нужно принести смерть. Иначе они принесут ее нам. Так говорит Афина Мудрая, и ее слова падают не шелухой – вескими, драгоценными жемчужинами. Черными. Белыми.

Саженцы Геи должны умереть. Мы должны стать