Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

по крупице вытягивает из морских хоть какое-то подобие обещание и союзов – и одной рукой отстраняет морское владычество, которое слишком уж настырно пихают ему в руки. И мне скоро туда – поддерживать его в битве…

Чтобы у вас был щит при встрече с Зевсом. Войска, собранные нами – безумными заговорщиками – за годы. Слышишь, твоя дочь опять говорит о них? О тех, что прибывают на Коркиру? Что нужно бы посмотреть, раздать приказания… решить.

Да, решить.

Словно на перепутье дорог вышел. Разбегаются тропы – какую бы выбрать? Стоят путевые указатели, вот-вот сами на нужный путь потащат. А то что это ты молчишь, неуступчивый невидимка?

Вот, например, широкая, правильная, черная дорога – вниз. Указатель – белокрылый близнец смерти. Всем своим видом напоминает: эй, у тебя тут не только щит, но и м… мир, в общем. Наш. Не хочешь ли наконец-то сесть уже на трон?

– Лети. Скажи Гекате – я скоро буду.

Взвился Гипнос, крыльями захлопал: был бог сна – нет бога сна…

Вот – тропа средней величины. Жди – сама водой под ноги прольётся. Утянет в море ласковым отливом. И указатель – сестра-жена с красными от недосыпа глазами. Смотрит молча: помоги сыну, ты не знаешь – как он вырывался на это состязание, чего ему каждый раз стоило покинуть чертоги деда. Мы молчали: у всех было то, что важнее. Но теперь – одно твое слово… и с тобой Нерей спорить не посмеет.

Кивнул чуть заметно: да, Гера. Я обязательно встречусь с морскими. Как в старые времена – найду нужные слова. Обману, если понадобится. Мне, в конце концов, нужен щит от Зевса – если вдруг мы собираемся вместе выступать против Флегр.

Только вот не сейчас. Сейчас – другая тропа, иная дорога…

Узкая, извилистая, почти незаметная. Вьётся, уходит вверх. На Олимп, к серому дому, в котором никогда не бывал. Вот её указатель – не родной, названный брат. Напряженно глядящий в пустоту – будто силящийся рассмотреть что-то…

– Убийца. Что Мойры?

Едва слышно вздохнула Персефона («Ну, конечно – он пойдет сейчас, а ты чего ждала?»). Танат неопределенно повёл плечами.

Выглядел бог смерти, пожалуй, встревоженным.

– Они молчат, невидимка. С тех пор, как ты…

Факел объявился в ладони из ниоткуда.

– Так, может, это ты их не слышишь? – осведомился Арес.

Убийца качнул головой: все может быть.

Солгал.

Вещие Мойры не просто так прекратили резать нити. Замолчали – не просто так. Ты в это сам не веришь, я же вижу твои глаза, брат мой.

Ты думаешь, случилось что-то иное. Что-то страшное, что заставило онеметь ножницы Атропос. Что-то, для чего не понадобился твой клинок или твой факел: просто множество нитей вдруг истончились и распались в пыль…

Кто может мне ответить – что это было?

Только разве что Мойры.

Да еще – провидение во плоти.

– Ты пойдешь со мной.

Давно не виделись, Провидящий. Кажется – в последний раз ты пытался против меня заговоры составлять. Оберегал Ифита от безумного родителя.

Теперь вот ни радоваться не пожелал, ни взглядом не удостоил. Ввалился в покой: взлохмаченный, на лице фанатичным прозрением глаза тлеют… Новую ли дорогу хочешь предложить мне, сын Япета? Новым ли указателем стать?

– Идём же!

Персефона недоуменно шевельнулась возле меня – и я понял, что Провидящий смотрел на нее. И говорил с ней.

– Что ты видел? – спросил тихо. Как тогда, в последний раз.

– Ананку, – отозвался Прометей ещё тише. На миг обжёг голубым будущим из глаз: стрела легко свивается на тетиве знакомого лука, наводится в лицо… косматые фигуры встают – выше неба. И щерится знакомая усмешка – щербатая, радостная: «Давно не видались, сынок!»

Усмешка времени, сжатая в чьих-то безумных пальцах.

Коротенькое слово, плеснувшее из глаз Провидящего.

Коркира.

Иная дорога, непредвиденная, непредсказуемая. Вон, два указателя стоят – сын и дочь, как раз ведь рассказывали, что там собираются войска…

Стоят, смотрят, как я обрисовываю губами: «Коркира…»

Как пропадаю, шагая в заветное – «Рано или поздно».

Выбрав дорогу. Потому что «рано» – уже прошло.

А поздно настаёт прямо сейчас.

* * *

Показалось: вижу что-то привычное. Знакомое по снам или по видениям – в этих видениях мелькали молнии и Зевс радостно выкрикивал: «Это хороший знак!», и захлебывался за плечами крик: «Чем будешь бить, маленький Кронид?!»

А потом мы стояли все втроём – я и братья – над остатками нашей армии, и ветер неторопливо разносил серую пыль.

Или там было что-то другое, в этих видениях? Бессмертные над убитым будущим? Над телами на острове Коркира?

Неважно.

Мы стояли на том, что было когда-то Коркирой. Где когда-то было время. И наши армии.

Я – и те, кто сделал шаг вместе со мной. Афина и Арес. Танат и Гестия. Гера.

Коры не было – наверное, задержал Провидящий.

Может, понимал, что весна здесь не к месту.

Потому что никакому семени не подняться с этой почвы.

Пыль – мягкая, серая, жирными облачками взлетающая из-под ног.

В пыли разлеглись остовы кораблей – распластались повыгнившими скелетамидиковинных рыб. Лежат остатки союзнических войск – полуистлевший меч… позеленевший котел.

Щит – когда-то медный. Теперь – проросший мерзкой зелёной плесенью.

Цветущая Коркира – проплешина посреди тревожного моря.

Вода не шумит, не пытается лизать берег. Воде страшно попробовать серую пыль – яд обезумевшего времени.

И глухо молчат чайки – опасаются подавать голос там, где затихло время.

Замерло.

Отковалось в ядовитую гадину – лежит, щерится осколками клыков.

В обугленной, подрагивающей ладони того, кто…

– Радуйся, – сказал он хрипло и будто через силу. – Радуйся… брат.

Махайра рвалась из его ладони, приподнимала руку – обожженную до локтя и будто бы высохшую. Не махайра, нет. Серп Крона – воплощённая месть матери-Геи, выплавленная ею из самого себя.

Чистое небытие.

Чистая ненависть.

Такая же, как сейчас – в улыбке брата. Выгоревшей, страшной – и в глазах у него больше не серое, грозовое небо. Там – пепел, без конца и края, такой же, каким засыпано всё вокруг.

Пыль времени с отблесками адамантия.

Белые взблески в волосах – не молнии. Яростные, холодные блики – будто играет на самом острии клинка лунный свет.

И за плечами – косматой горой стоит мощь Олимпа. Небесный орёл распахнул крылья-тучи, вскинул голову, открыл клюв в клёкоте. Показалось было – в гордом.

Нет, в болезненном.

Орёл крыльями вцепился в плечи хозяина: