Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

В почти задавленном настоящем.

Где Афина и Арес пытаются пробиться через стеклистое марево – сгущенное время – туда, где идёт бой… Где Убийца опустил руки – одну просто так, а вторую на плечо Гестии. «Нельзя вмешиваться». Правильно, правильно, Убийца, лучше не лезьте и скажите это стоящей на коленях Гере – нельзя вмешиваться, потому что это хуже, чем попасть между жерновами…

Потому что жерновов обычно – два. А здесь – три. Три боя.

Будущее схватилось с прошлым – желает перетереть в порошок настоящее.

Я схватился с Серпом Крона. Или может – за Серп Крона. Желаю… ничего не желаю. Просто держу, пока эта тварь пытается спалить меня изнутри.

Ненависть стоит против любви. У ненависти пока получается лучше – потому что крылья орла велики и могучи, потому что их потоки рассеивают, развеивают мелодии, и яростный клекот глушит серебристые звуки кифары… ненависти слишком много – выплёскивается во взгляде, в крике и травит, пачкает светлые волны музыки, которые поднимаются вокруг.

А пальцы кифареда – слабеют, вот-вот собьются, и гибкий музыкант едва стоит против ураганного ветра с неба. Очень трудно спорить с тем, кто по-настоящему считает себя Владыкой Олимпа – и кто вцепился в своё владычество, как один подземный царь сейчас – в Серп Крона.

Всё же море в ярости может иногда разбивать и топить скалы.

И потому юный кифаред выливает в воздух уже не музыку – просто самого себя, выплёскивает до края собственную сущность, и в переливчатый звон струн начинают просачиваться траурные ноты.

Я удержу, – слышится мне там. – Удержу, сколько надо. Слышишь, папа? Ты скажи ей, чтобы она меня простила. А я… а я удержу.

Я дам тебе время, папа.

Просто немного своего времени. Оно теперь тебе очень нужно.

Мне очень нужно время, сын Левки. Потому что то, которое у меня в руках – не желает подчиняться, и миги растягиваются в бесконечность ослепительной боли, и оно вопит: «Пусти, ничтожество, пусти!!», и старается хватануть клыками, ошалелое. И я чувствую, что скоро не будет невидимости, потому что трещины змеями расползаются по светлому металлу шлема. Потому что воплощению мести Матери-Геи очень хочется взять свою судьбу… нет, у чудовищ ее быть не может…

Значит, выполнить предназначение.

Уничтожать. Доказывать, что есть только – небытие, только адамантовые клыки, а остальное – прах. И под моими пальцами рыдает и смеется безумное Небо, лишенное плодородия: «Что ты сделала, моя жена, что ты сделала, неужели не понимаешь, что эта тварь может убить даже…»

Ты не понимала, – шепчу солёными от смертности губами в вихрь секунд. Той, которая ждет меня там, на Крите – яблоки морщинистыми руками по земле раскладывает. Ты не понимала – что за предназначение ты дала той твари, которую породила. А отец вот понял. Наверное, потому со мной заговорила та, из-за плеч, голоса которой я больше не услышу.

И мать поняла тоже. Просто вложила Серп не в ту руку.

Как это – не в ту руку, возмущается Серп под ладонью (и мне кажется – где-то я слышу жалобное взвизгивание чёрного пса, который тоже старается удержать время). В ту самую руку! В руку ненависти. В руку, которая нанесёт нужный удар – по тебе, потому что ты – ее любимчик, и все наконец станет правильно, наконец разомкнётся проклятый круг…

Змея, кусает собственный хвост – наверное, это больно…

Когда я смеюсь – змеяот изумления, начинает разжимать челюсти. И ядовитая гадина в пальцах – перестаёт извиваться и жалить роем раскалённых мгновений.

Ты не можешь хотеть того же, Кронид, – шипит слабо. – Ты же любимчик, щит, который она сковала, чтобы защититься… от него…

Защититься от меня.

Я не щит, – звучит в моем ответном смехе. Я лучник. Я учился не защищать: не промахиваться.

И как может быть ее щитом тот, у кого её теперь нет?!

Прошлое подкатывается под обожжённую ладонь – гладкое, холодное, твёрдое. То недавнее прошлое, в котором – истошный крик Мойр, и чей-то трещащий свиток…

И будущее в страхе бежит от такого прошлого, теряя по пути сандалии. Бежит – в неизвестность.

Я не любимчик, – шепчу я. У меня для этого слишком неправильно всё началось. И теперь вот я…

Я – это скалы? – спрашивает мелодия из настоящего. Оттуда, где любовь бьётся с ненавистью, переплетается с ней, как прошлое и будущее, и кажется, что они – одно…

Я – это море?

Я – это… ты?!

Одно.

Прошлое отступает – наверное, отлив начался. Уходит, тревожно оглядываясь, будущее: ну его, пожалуй, невидимку!

Рукоять не жжет больше ладонь: так, теплится виновато…

Наверное, это слишком страшное настоящее, чтобы его уничтожать.

Слишком… страшные… строки.

Я лежу на мягкой, серой пыли, опустошенный и выпитый до дна, сполна использовавший время, которое мне дали. Ладонь – стиснута, не разжимается на страшном оружии, непобедимом Серпе Крона – обычной махайре со странным предназначением.

Не могу разжать пальцы. Ибо мы – одно.

Вокруг гаснут последние всплески мелодии: я держал, сколько мог.

Прости меня, папа.

Я надеюсь, я дал тебе время.

Ты дал мне время, сын, – силюсь я ответить сквозь боль и невидимость, и всё пытаюсь рассмотреть тонкую фигуру музыканта, над которой вот-вот сомкнутся ураганные крылья орла – Мощь Олимпа. Ты дал мне время. Ты молодец. Ты удержал.

Только вот я не могу прийти к тебе на помощь, ибо это – не мое предназначение.

Ибо оружие, которое у меня в руке – предназначено только для одного.

А кроме него мне бить нечем.

Тихий, прощальный звон – это одна за другой рвутся серебряные струны. Шепчут на прощание: прости, прости, прости…

А Зевс Однорукий, Зевс Победитель, Зевс Владыка Неба – смеётся прежним смехом. Заливистым и ликующим.

Перед последним ударом по едва различимой за ураганными вихрями фигуре.

– Ну что, морской?! Теперь понял, что значит – гнев Владыки?! Чем будешь бить, морской?!

Трезубец рассекает воздух радостной вспышкой – высветляет лицо брата, полное упоения битвы. Озаряет лицо противника: бледное, строгое лицо кифареда с плотно стиснутыми губами – чёрные кудри летят по ветру, темнеют бирюзовые глаза – будто море в грозу…

А за плечами у юноши дыбом выгибается морская волна. Шипит, как разъярённая кошка, кидается вперёд, принимая на себя удар неба, и расплёскивается пеной.

Волны приходят, и заключают фигуру юноши в бережные, любовные объятия, облекают в царские бирюзовые одежды и поднимают на