Городской голова. Том 2 - Роман Тард

class="p1">Я сидел у стола, держал страницу в руках. Смотрел не в неё, а в угол комнаты, где на этажерке стояла фотография Елизаветы с Анной на коленях (Анне там лет шесть). Фотография была сделана в семьдесят первом году в Казани у Тихонова. Лицу Лизы — двадцать четыре года, и она смотрит в объектив с тем спокойным полусерьёзным выражением, которое у молодых матерей бывает, когда они не знают, что у них впереди.

Я налил себе ещё чая. Посидел с горячей чашкой.

Потом достал чистый лист почтовой бумаги и перо.

Написал письмо Анне в ответ. Не обдумывая долго — писал, как дышал.

'Анна.

Твоё письмо получил сегодня утром, второго января.

Благодарю тебя за тверские страницы. Николай Петрович Мохначёв, по всему, что ты пишешь, человек, с которым мне было бы интересно познакомиться лично. Пригласим всю их семью в Бережанск на Пасху (это было предложение Аграфены, я согласился; напиши Николаю Петровичу об этом, когда будет случай, но не настаивай, как захочет — так и будет).

О Менделееве — ты рассуждаешь взросло. В три секунды увидеть человека, который останется в истории на двести лет, — это редкое везение, и ты его распознала. У меня в жизни было, пожалуй, три таких коротких встречи, и я их помню до сих пор. Рассказ о них — при личной встрече, не в письме.

Теперь — о твоей последней странице.

Спасибо тебе, Анна, за то, что ты это написала. Отец в шестнадцать лет своей дочери редко получает такие письма, потому что в шестнадцать лет большинство дочерей боится говорить отцам такие вещи прямо. Ты не побоялась. Это значит — в твоих поступках больше мужества, чем в большинстве моих.

О том, что со мной произошло в ту лихорадку в конце февраля, я тебе сейчас сказать не могу, Анна. Не потому, что не хочу — потому, что не знаю, как это объяснить на русском языке так, чтобы это не прозвучало смешно. Если когда-нибудь найду слова, я тебе напишу. Сейчас скажу одно: со мной произошло то, что иногда бывает с людьми, которые долго делали не то. В какой-то момент им даётся шанс начать делать то. Этот шанс может прийти с болезнью, с тюрьмой, с потерей, с любым поворотом. Ко мне он пришёл с лихорадкой. Я не хотел его упускать.

Ты меня по старому папе почти не помнишь — ты была маленькой, когда он был в своём обычном виде, а когда умерла мама, папа и тогда уже стал слегка другим. Сейчас я, может быть, тот папа, которым мне было бы правильнее быть ещё пятнадцать лет назад. Поздно. Но всё-таки — лучше поздно, чем никогда. И я рад, что ты это видишь.

Николай тоже видит. Аграфена тоже видит. Серафим в Бережанске — тоже видит, и он единственный из них, кто сформулировал это вслух. Мне это, если честно, было даже важно, чтобы было сформулировано.

Ты в Петербурге пиши, Анна. По две страницы в неделю, если можешь. Это мне — лекарство от уездной тесноты. И не бойся говорить прямо; у нас с тобой теперь, видимо, будет такая переписка, в которой мы можем друг другу говорить прямо.

Папа.

2 января 1882 года, Бережанск'.

Я перечитал. Поправил одно слово. Запечатал конверт сургучом. Надписал: «В Петербург, пансион г-жи Лемешевой, шестая линия Васильевского острова, дом двадцать три, Анне Павловне Стрешневой».

Положил на угол стола — завтра отправит Прохор утром с почтой.

Посмотрел в окно.

На улице светало в сторону полудня. Снова пошёл лёгкий снег. Проехала тройка с колокольчиком (уездный дворянин по дороге в соседнее имение). Прошли две женщины с Жигулёвской (я узнал их по платкам — из тех, кто приходил на ёлку двадцать восьмого). Одна из них показала другой рукой в сторону моего дома, что-то сказала (видимо, о ёлке или о фонарях), обе мельком посмотрели в мою сторону, не зная, что я их вижу, — и пошли дальше, разговаривая.

Я подумал, что на Соборной улице Бережанска утром второго января тысяча восемьсот восемьдесят второго года было, наверное, человек пятьдесят одновременно в поле моего зрения — считая лошадей, саней, возниц, пешеходов, нескольких детей, выбегающих с Угловой. Все они были — живые люди, у каждого — своя история сегодняшнего утра, свой чай, свой разговор, свой план на остаток дня. Ни один из них не знал про меня того, что знал я сам про себя. Тот из них, который знал мою фамилию, думал о Стрешневе. Тот, который не знал, проходил мимо меня, как мимо любого другого уездного дома.

И это было — правильное устройство мира. Не надо было, чтобы каждый из них знал, что в доме на Соборной сидит человек из двадцать первого века. Надо было только, чтобы в этом доме сидел человек, который делает для города то, что нужно городу. И чтобы это совпадало — что человек делает то, что ему самому стало нужно.

В моё время я, Ракитин, тридцать восьми лет, работал на должности, которую я получил по карьерной логике. Дослужился. Умел это делать. Но не могу сказать, что это было — моё. Это было что-то среднее между обязанностью и привычкой.

Здесь — другое. Работа городским головой в Бережанске у меня совпала с тем, что мне хотелось бы делать, если бы меня в юности спросили. Спросить тогда некому было — я пошёл по удобной дороге и прошёл по ней сорок три года ракитинской жизни, пока не оказался в странном теле в странном городе в странном веке. И здесь — внезапно — обнаружил себя в своём настоящем деле.

Год 1881 в Бережанске был — первым годом моей настоящей работы. Тридцать восемь лет в Нижнеярске были подготовкой. Я этого не знал тогда; я думал, что Нижнеярск — и есть моя жизнь. Оказалось, Нижнеярск был — репетицией.

Я встал. Подошёл к столу.

Взял в руки первый кирпич из Глинок — он лежал в холстине. Развернул. Тяжёлый, шершавый, красновато-оранжевый. Звон чистый, короткий. Положил обратно на стол.

Рядом — расписка Долгушина с двуглавым орлом. Отложу сегодня в запертый ящик управы.

Рядом — утреннее письмо Анны.

Рядом — зелёная личная тетрадь. Открыл её, написал под вчерашним итогом одну строчку:

«2 января 1882. Анна написала — видит. Николай уже давно видит. Серафим увидел первым. Аграфена приняла. Управа — приняла. Город — привыкает. Я — на своём месте».

Закрыл тетрадь.