"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Превосходная доходчивость, — резюмировал царь. — Пшел вон. Даю срок до рассвета — чтобы духу твоего в Петербурге не осталось. Беги, спасай шкуру. И молись усерднее, авось Шайтан не нагонит.

Посол подскочил, словно подброшенный пружиной. Запутавшись в полах роскошного халата, он рухнул на колени, вскочил снова, забыв о гордости. Двигаясь к выходу спиной вперед, он не сводил с меня безумных глаз, выставив ладони в защитном жесте, словно отгораживаясь от сглаза.

— Ухожу… исчезаю…

— Молчать! — рык Государя ударил в спину беглеца. — Другим послам — ни звука!

— Клянусь… я клянусь…

Спотыкаясь о порог, он вывалился из кабинета. Топот бегущих ног, звук падения сбитого лакея и бормотание молитв, перемежающихся с проклятиями, затихли в глубине коридора.

Тяжелая дверь захлопнулась. Тишина. Мы остались одни.

Подняв с пола парик, я стряхнул с него пыль. Взгляд задержался на искусственных волосах с долей сожаления — качественная работа, стоила немалых денег.

— Финал комедии, — произнес я, устало швыряя реквизит в кресло. — Секрет раскрыт. Завтра Стамбул захлебнется новостями, послезавтра депеши лягут на столы в Вене.

— Ну и пусть захлебываются, — Петр подошел вплотную, его тяжелая ладонь опустилась мне на плечо. — Пусь. Мертвый Смирнов превратился в удобную легенду, в сказку для убаюкивания бдительности. Живой Смирнов — это угроза. Именно такой аргумент нам сейчас необходим. А страх, друг мой инженер, — самый надежный союзник в политике.

Петр сел в кресло. Лицо багровое, грудь ходит ходуном — будто не разговоры вел, а версту бежал в полной выкладке.

— Испугался. Видал, как он на тебя зыркнул, Петруха? Будто саму смерть в глаза поцеловал.

— Испугался, — согласился я. — Только он — всего лишь рупор. Приказ на войну подписал султан.

Алексей, подойдя к окну, резко отдернул штору. Внизу, во дворе, гремел праздник, еще не знающий, что война уже выбивает двери сапогом.

— Дело не в турецкой гордости, отец, — произнес он, не оборачиваясь. — Это схема.

— Чья?

— Коалиции. Вена и Лондон.

Царевич развернулся к нам. Лицо спокойное.

— Взгляни на время. Посол устраивает демарш именно сегодня. На ассамблее. При полном зале свидетелей. Зачем нужен публичный скандал? Исключительно ради провокации. Расчет на твой гнев, ведь в гневе ты либо казнишь его на месте, либо объявишь войну, не отходя от трона.

— Они ее получат! — рыкнул Петр.

— Получат. Они знали, что Смирнов «мертв». Это был факт. Но кто нашептал султану, что именно сейчас — идеальное время? Кто убедил Порту, что без «Огненного Шайтана» Россия — колосс на глиняных ногах?

Я подхватил нить рассуждений, понимая его мысль:

— Европейцы. Их лазутчики не слепые. Они видели темпы строительства, дымы над, повозки с металлом. Донесения о «Бурлаках» и новом вооружении ложились на столы в штабах. Они сложили два и два: Россия готовит прыжок. Большой поход на Запад. И у них сдали нервы.

— Испугались? — Петр недоверчиво хмыкнул.

— Именно. Они поняли, что в лобовом столкновении их шансы стремятся к нулю. Наша армия превращается в паровой молот. Поэтому решили бить на упреждение. Чужими руками. Ударить в мягкое подбрюшье — с юга. Связать нас в степях, заставить вязнуть в крымской кампании, жечь ресурсы, время и людей. А пока мы будем гоняться за татарской конницей, они спокойно приготовятся. Или ударят в спину, через Польшу.

— Хитро, — процедил царь сквозь зубы.

— Это мировая война, Государь, — констатировал я вздыхая. — Опять. Против нас — Коалиция. Страх перед русской мощью спаял их крепче любых договоров.

Кулак Императора опустился на столешницу.

— Значит, война! Быть по сему. Хотели драки — получат резню. Завтра же двину полки на Азов! Шереметева, Репнина — всех под ружье! Спасать Крым! Я столько сил вбил в этот флот, в Таганрог! Не отдам ни пяди!

— Нет, отец. — Голос Алексея прозвучал тихо, но твердостью не уступал граниту.

Петр нахмурил брови, словно наткнулся на невидимую стену.

— Что «нет»? Ты перечишь отцу?

— Мы не пошлем армию на Азов. Это ошибка. Это именно тот капкан, который они для нас расставили.

Алексей шагнул к столу, нависая над картой.

— Смотри. Бросок на юг растянет линию обороны — это тысячи верст. Железной дороги нет, только насыпи. «Бурлаки» там встанут мертвым грузом — ни угля, ни воды, голая степь. Мы увязнем, потеряем темп. А в это время Австрия соберет кулак в Польше и ударит по Смоленску. Или по Киеву. Мы окажемся в клещах. Нас разорвут.

— Предлагаешь сдаться? — Петр набычился, готовый боднуть невидимого врага. — Сдать Крым? Мою мечту, выход к теплому морю? Бросить народ на ножи?

Алексей выдержал тяжелый взгляд отца.

— Отец. Ради победы в шахматах жертвуют фигурами. Даже ферзями.

— Крым — не шахматная доска! Это земля, политая русской кровью!

— Сейчас эта земля сковывает нам руки, — отрезал царевич. — Как гиря на ногах пловца. Мы не потянем войну на два направления. Не хватит ни пороха, ни железа, ни людей. Мы слишком много воевали и еще не набрали силу.

В кабинете стало тихо. Петр вел внутреннюю борьбу. Его гордость да и сама суть требовали защищать каждую пядь земли. Правда, разум шептал, что сын прав.

Я схватился за голову и вздохнул. Да уж, судя по всему, сейчас на этой карте решается судьба России на ближайшие десятилетия, а то и века.

Глава 2

Жара, приползшая с балтийских болот, накрыла Петербург. Лето 1709 года выдалось беспощадным: гранит набережных будто плавился, истекая влажной испариной, а воздух над верфями дрожал. Лишь здесь, на продуваемой невским ветром террасе дворца, можно было сделать глубокий вдох без риска захлебнуться влагой.

Развалившись в плетеном кресле, Петр подставил грудь сквозняку. Ворот его полотняной рубахи был распахнут настежь, до самого пупа, обнажая мощную, поросшую курчавым волосом грудную клетку, мерно вздымающуюся в такт дыханию. На инкрустированном столике рядом истекал ледяными слезами серебряный кувшин. Запотевший бок сосуда обещал блаженство, а в хрустальной вазе изумрудной горкой высился крупный, мохнатый крыжовник — вкус детства, единственная слабость, которую царь позволял себе открыто.

Напротив, похожая на зацепившееся за перила облако, расположилась Екатерина. Муслиновое платье едва колыхалось от движений веера. Ритмичный шорох — шух-шух, шух-шух — оставался единственным звуком