Помещица - Алёна Цветкова

Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Перед внутренним взором пронеслись образы: его руки, касавшиеся моей ладони, его взгляд, полный невысказанных слов, его голос, звучавший в тишине. И вдруг стало ясно: я хочу этого. Хочу быть рядом с ним всегда. Всю свою жизнь, до самой смерти... А это не так уж и долго, я знаю.

— Да, — прошептала я, на бесконечную секунду закрыв глаза, чтобы не выдать своих неуместных в этом времени и в этом месте желаний. — Да, я согласна.

Лицо Бориса озарилось такой светлой улыбкой, что у меня перехватило дыхание. Он поднялся, шагнул ко мне и, опустившись на корточки, осторожно взял мои руки в свои.

— Вы не пожалеете, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Обещаю.

Я кивнула... Уверена, что не пожалею. Потому что о том, что сделано, не жалеют. Жалеют о том, что не сделано.

ГЛАВА 90

О том, что произошло между нами, мы не рассказали никому. Даже Саше — которая не подслушивала нас под дверью не потому, что это было неприлично, а потому, что её остановила Груня.

Но стоило нам выйти из кабинета и войти в гостиную, как сестрёнка впилась в меня полным нетерпеливого любопытства взглядом и, бесцеремонно нарушая все правила этикета, выпалила:

— О чём вы говорили?!

Мы переглянулись и, не сговариваясь, хором ответили:

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Я улыбнулась… Напряжение схлынуло, оставив после себя лёгкую слабость. И вообще, теперь, когда наше совместное будущее стало определённым, мне как будто бы стало легче дышать в присутствии Бориса. И запах степных трав уже не волновал, а напротив — дарил спокойствие. Потому что я знала: скоро всё у нас будет.

— Ну так нечестно! — обиженно выпалила Саша. — Лариса! Я хочу знать…

— Много знать — вредно, — фыркнула я, бросив мимолетный взгляд на Бориса и призывая его молчать.

Ну, потому что представила, как сестра отреагирует на нашу почти помолвку: сразу же начнёт поздравлять и бурно радоваться. А я не хотела поднимать суету. Мне вообще было немного стыдно говорить о том, что князь признался мне в своих чувствах. Потому что потом пришлось бы говорить про свои. А к этому я была готова ещё меньше.

Борис улыбнулся и кивнул, как будто бы понял. И сказал:

— Лариса Дмитриевна сама расскажет всё, когда сочтёт нужным. А пока пусть это останется нашей с ней маленькой тайной.

Груня тихонько фыркнула, но ничего не сказала. Хотя она уж точно всё поняла.

Саша ничего не ответила, но демонстративно надула губы, изображая обиду. А может быть, она и правда была обижена. Потому что на следующий день по-прежнему отворачивалась от меня и демонстративно не замечала, когда я ей что-то говорила.

Между тем мы попрощались с Борисом в Саратове, сели на пароход, который назывался «Кавказ и Меркурий», и отправились вниз по Волге — в славный город Симбирск. Дорога занимала больше тридцати часов. Саша с Груней почти всё время проводили в каюте за учебниками, а вот я наслаждалась видами на палубе. Борис посоветовал взять с собой театральный бинокль, и теперь я почти не отрывала его от глаз.

Контраст между российским и тартарским берегами поражал. На нашей стороне жизнь кипела: били колёсами по воде пароходы, звонили церкви, шумели деревни и города. А на другой стороне царила тишина и покой. И даже редкие поселения, которые мне удалось разглядеть, поражали своим безлюдьем. Но в то же время эта странная тишина навевала какой-то иррациональный страх. Несмотря на пустоту, тот берег казался опасным. Очень опасным.

— Проклятые язычники! — фыркнул какой-то пожилой мужчина. Он вывел на прогулку бледную жену, которая явно мучилась от речной болезни, и смотрел в туманную даль Тартарии с откровенной неприязнью.

Я вздрогнула и обернулась. А он, увидев мою реакцию, добавил:

— Они приносят кровавые жертвы своим богам… И нам ещё повезло, что сегодня на том берегу тишина. Если бы запели их костяные флейты, вы бы этот звук до смерти не забыли.

Мурашки побежали по телу. И захотелось узнать подробнее. Но стоило мне открыть рот, чтобы расспросить его, как его бледная жена, до этого безучастно смотревшая на воду, резко схватила его за рукав.

— Замолчи, Аркадий, — отрезала она. Голос её, сухой и ломкий, прозвучал как удар хлыста. — Не смей кликать беду на воду. Ты же знаешь… Нельзя о них. Не здесь.

Старик мгновенно осекся. Его лицо, только что выражавшее угрюмое превосходство, вдруг обмякло и посерело. Он отвёл взгляд, судорожно перекрестился на далёкие купола саратовского берега и больше не произнёс ни слова, поспешно уводя жену в одну из кают первого класса.

И этим только разжёг моё любопытство. А ведь и правда: я живу в этом мире уже почти год, прочитала кучу книг и газет, но ни разу, никогда не видела про Тартарию ничего больше, чем просто упоминание. То есть сосед есть, но как и что там происходит — неизвестно. Иногда я вообще забывала о её существовании.

В общем, я тут же помчалась к себе и задала вопрос, который меня тревожил, Груне — абсолютно уверенная в том, что получу куда более развёрнутый ответ. Уж кого-кого, а мою компаньонку точно нельзя было заподозрить в суеверии.

Саша ахнула и вытаращилась на меня огромными глазами, в которых плескался страх.

— Ваше любопытство весьма похвально, — ответила Груня, — но неуместно. И вообще, говорить о том, что происходит на том берегу — дурной тон. Забудьте, Лариса Дмитриевна. Думайте лучше о том, что скажете Александру Илларионовичу, когда поедете знакомиться с избранницей своего сына.

— Избранницей?! — ахнула Саша, тут же забыв и про Тартарию, и про мой интерес к ней. — Лариса, он сделал тебе предложение?! И ты молчала?!

Она бросила учебник, вскочила с жёсткого диванчика, который на ночь превращался в постель, и кинулась ко мне с объятиями и поздравлениями.

Тут мне стало не до вопросов про другой берег. Я вообще быстро забыла про всё, кроме ответов на тысячи Сашиных вопросов. Я не хотела ничего рассказывать. Но ещё до вечера выболтала всю историю наших с Борисом отношений с самого начала… С того самого момента, как прочитала в газете про зааненских коз.

В Симбирск мы приехали к полудню следующего дня.

ГЛАВА 91

Солнце жарило