Помещица - Алёна Цветкова

В саратовском порту всегда, в любое время года и суток, кипела жизнь: гудели паровозы, подвозящие грузы к самой воде; кричали возчики и ржали лошади, перевозившие грузы от железной дороги к огромным каменным амбарам и деревянным баракам складам; пыхтели и дымили пароходы, пуская в воздух чёрный, маслянистый дым, который оседал на одежде маленькими чешуйками несмываемой копоти; носились туда сюда крючники с плотными кожаными подушками на плечах, ловко подхватывая железным крюком мешки и взваливая их на спину…

Здесь же, в Симбирске, всё выглядело пасторально, и местная суета рождалась вовсе не из бешеного ритма прогресса. Она диктовалась просто теснотой: пристань располагалась на узкой полоске песка, буквально зажатой между кромкой воды и крутым, почти отвесным боком высокого берега. Людям, лошадям и телегам приходилось толкаться на этом пятачке, едва не сваливаясь в воду, пока над головами немым укором нависал пустынный и величественный венец горы.

Но главным отличием был запах… Саратовский порт пах тяжёлой гарью, дёгтем, пережжённым маслом и рыбой. А в Симбирске над берегом висел тёплый, уютный и домашний аромат спелых яблок. Они здесь были всюду: в корзинах, в мешках, в подводах… Стоило мне ступить на деревянный понтон, как под ногами хрустнула сочная ранетка, выпавшая из чьей-то корзины, обрызгав подол сладким соком.

— Как мы удачно приехали, — пробормотала Груня, придерживая юбку рукой. — Надо будет прикупить пару корзин симбирского аниса. Из него получается изумительное варенье…

— В Саратове на рынке полно яблок, — резонно заметила я. — Незачем тащить их отсюда.

— Таких нет, — покачала головой Груня. — Поверьте, Лариса Дмитриевна, стоит вам попробовать варенье из симбирского аниса, и вы больше не захотите никакое другое.

— А ты пробовала? — полюбопытствовала Саша.

— Пробовала, — кивнула она и внезапно улыбнулась, светло и радостно… Я, пожалуй, никогда ещё не видела такой яркой улыбки на её лице. — У моего отца здесь было поместье с большим яблоневым садом. Мы часто приезжали сюда летом…

— У твоего отца было поместье? — удивилась Саша, округлив глаза до размера серебряного рубля.

— Было, — Груня поддалась внезапно нахлынувшим воспоминаниям и потеряла бдительность. Если бы я не была уверена на все сто процентов, что потом она пожалеет о своей излишней откровенности, я не стала бы вмешиваться.

— Надо взять извозчика, — перебила я Груню и сразу же отвлекла Сашу от праздного любопытства, переключив её на действительно важное. — Если мы поторопимся, то успеем заехать и познакомиться с Ильёй Николаевичем. И убедимся, что он не передумал насчёт тебя. А то, знаешь ли, если тебе откажут перед самым экзаменом, будет очень неприятно.

— Почему он должен был передумать? — забеспокоилась Саша.

— Мало ли что может случиться, — озабоченно произнесла я, нарочно нагнетая обстановку. — Вдруг он проснулся в плохом настроении, или встал не с той ноги, или ему начальство по шапке надавало за то, что он принимает экзамены у девиц, которым ещё не исполнилось шестнадцать.

— Нет, — покачала головой Саша. — Илья Николаевич не такой. Он не станет менять мнение в угоду своему настроению… И я уверена, что он соблюдёт все договорённости…

Она принялась рассуждать, совершенно забыв про Груню и её отца.

Тем временем мы прошли сквозь пристань к дороге наверх. Тут, на небольшом пятачке, толпились извозчики, готовые отвезти путников в город за тридцать копеек. Цена меня удивила. В Саратове мы столько же платили за дорогу от рынка до поместья. А здесь и ехать то всего ничего. Скорее всего, дороговизна обуславливалась почти вертикальным подъёмом. Даже смотреть было страшно, а уж ехать — и вовсе… Лошадь — не горная коза: если она подскользнётся, то рухнем мы все вместе — с каретой и лошадьми — вниз, прямо на крыши торговых рядов на краю пристани.

Пока ехали, нас постоянно вжимало в стенку кареты. А иногда вообще казалось, будто мы не сидим, а лежим — настолько крутым был подъём в гору. У меня захватывало дух от ужаса. И теперь цена уже не казалась такой уж огромной. Если бы мне пришлось возить людей по такому склону, я точно брала бы больше — за свой страх.

Наконец карета выбралась на ровную дорогу. Город раскинулся перед нами во всей красе: аккуратные каменные дома с резными наличниками, широкие мощёные улицы, по которым неспешно прогуливались горожане. В воздухе по-прежнему держался сладковатый яблочный аромат, смешиваясь с запахами свежескошенной травы и конского навоза. Извозчик ловко лавировал между телегами и пешеходами, время от времени покрикивая на замешкавшихся.

Саша прильнула к окну, с любопытством разглядывая вывески лавок и прохожих в нарядных летних костюмах. Груня сидела прямо, словно натянутая струна, и я знала: она мысленно возвращается в те далёкие дни, когда приезжала сюда с отцом. Я же старалась унять волнение — ведь совсем скоро нам предстояло встретиться с Ильёй Николаевичем, от которого зависела судьба Сашиного экзамена.

Минут через двадцать мы свернули на широкую улицу, обсаженную липами. В конце её, словно маяк, возвышалось строгое здание мужской гимназии — внушительный фасад с высокими окнами, массивные двери под широким козырьком и широкая каменная лестница, ведущая прямо к входу. Над крыльцом красовалась вывеска с золотыми буквами: «Симбирская губернская мужская гимназия».

Карета остановилась с лёгким скрипом. Я поправила шляпку, глубоко вдохнула свежий воздух, пропитанный ароматом яблок, и твёрдо сказала:

— Ну что ж, пора идти.

ГЛАВА 92

Симбирская гимназия тоже, как и порт, была совсем не похожа на саратовскую. И размером меньше, и возраст здания побольше… Но самое главное отличие было, скорее, в атмосфере, царившей в учебных заведениях.

В Саратове, несмотря на отсутствие детей, с одного взгляда было ясно: жизнь в стенах гимназии бурлит и пенится, звонки гремят, а дети готовятся штурмовать высокие ступени карьерной лестницы.

Здесь же, в Симбирске, всё было по-другому. Тишина и удивительное ощущение бесконечного покоя и стабильности, казалось, чувствовали себя в этих стенах не редкими гостями, приехавшими на время летних каникул, а полноправными хозяевами. Уверена, даже во время учебного года здесь царит спокойствие и умиротворение.

— Вы к кому, барышни? — хмуро спросил швейцар.

А вот этот служащий в Симбирске выглядел куда внушительнее, чем в Саратове. Если саратовский швейцар — добродушный старый солдат в помятой фуражке —