Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

Десять тысяч золотых за всё это? Смешная цена. Любой торговец назвал бы такую сделку выгодной.

Вот только план пошёл не совсем так, как задумывалось.

Наёмники не учли одной маленькой детали: что в теле избалованного мальчишки теперь сидела душа человека, который тридцать лет учил других людей убивать. И который, как выяснилось, сам не разучился.

Ирония была такой густой, что её можно было намазывать на хлеб.

Отец заплатил десять тысяч, чтобы избежать позора. А я своими руками, сам того не зная, превратил его в героя-отца, вырастившего героя-сына. Вместо мёртвого неудачника он получил живую легенду. Политический капитал, который должен был прийти с моей смертью, пришёл с моей победы.

И теперь он стоял на балконе и не знал, что со всем этим делать.

Я поднял глаза и встретился с ним взглядом.

Отец смотрел на меня сверху вниз, и впервые за весь месяц в этом теле я видел на его лице что-то кроме холодного превосходства. Растерянность, может быть. Или замешательство. Надпись над его головой услужливо обновлялась каждые несколько секунд — он просчитывал варианты, перебирал возможные ходы, пытался понять, как реагировать на сына, который ведёт себя совсем не так, как должен.

Работящий человек. Этого у него не отнять.

Интересно, что он сейчас думает? Что мальчик сломался и ушёл в отрицание? Что шок оказался слишком сильным? Или, может быть, у него шевельнулось что-то похожее на подозрение — смутное, неоформленное ощущение, что с сыном что-то не так?

Впрочем, какая разница. Пусть думает что хочет.

— Артём.

Голос отца прорезал шум зала, и четыреста человек послушно замолчали. Он даже не повысил тон — в этом не было нужды. За двадцать лет в большой политике граф Морн научился говорить так, что его слышали все, кому положено слышать, и не слышал никто, кому не положено.

Полезный навык. Надо будет освоить.

— При сложившихся обстоятельствах, — отец сделал паузу, давая залу проникнуться значимостью момента, — будет разумным продолжить твоё образование в менее публичной обстановке.

«Менее публичная обстановка». Красивая формулировка. Надо запомнить на будущее, вдруг пригодится, когда захочу кого-нибудь сослать на край света.

— Думаю, Академия в Серых Холмах будет рада принять тебя в свои ряды.

Серые Холмы.

В памяти Артёма это название отзывалось глухой тоской и смутными детскими страхами.

Захолустная академия на самой границе с Мёртвыми Землями, в неделе пути от ближайшего приличного города. Место, куда благородные семьи сплавляли детей, о которых хотели забыть. Младших сыновей, которые не оправдали надежд. Дочерей, которые опозорили род неудачным романом. Наследников, которые оказались недостойны наследства.

Кладбище карьер и репутаций. Последняя остановка перед полным забвением. Оттуда в приличное общество не возвращался буквально никто, по крайней мере, Артём не мог вспомнить ни одного примера.

Отец, судя по всему, считал это приговором. Изящной заменой смертной казни, которая не состоялась прошлой ночью.

Надпись над его головой услужливо обновилась, показывая его ожидания от моей реакции. Протест — сорок семь процентов. Слёзы и мольбы — тридцать один. Гневная отповедь — двенадцать. Молчаливое согласие, сопровождаемое видимым отчаянием — восемь. Спокойное принятие — два процента, отмечено как «маловероятно».

Он заранее подготовился к каждому варианту, просчитал ответы на возможные возражения, выстроил аргументацию. Тщательная работа, ничего не скажешь.

Жаль, что совершенно напрасная.

— Прекрасная идея, отец, — сказал я.

Голос прозвучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи. Именно так я и хотел.

Зал замер. Четыреста человек уставились на меня, ожидая продолжения — срыва, истерики, хоть какой-то нормальной человеческой реакции на то, что фактически отец только что публично от тебя отрёкся.

А я молча смотрел на отца и наблюдал, как меняются цифры над его головой.

Растерянность поползла вверх: пять процентов, двенадцать, девятнадцать. Следом потянулась настороженность. Он не понимал, что происходит, и это непонимание его беспокоило. Сын должен был плакать, умолять, может быть, кричать о несправедливости. А вместо этого стоял с каменным лицом и соглашался с приговором так, будто ему только что предложили прогулку в парке.

Что-то здесь было не так. Он это чувствовал, но не мог понять, что именно.

Хорошо. Пусть помучается.

— Через три дня, — сказал отец после паузы, которая затянулась чуть дольше, чем следовало бы для человека, полностью контролирующего ситуацию. — Карета будет готова к рассвету.

— Превосходно, — я кивнул с видом человека, которому только что предложили увлекательное путешествие в экзотические края. — Времени как раз хватит, чтобы собрать вещи. Много вещей брать не стоит, полагаю? На границе с Мёртвыми Землями вряд ли понадобятся парадные камзолы.

Кто-то в третьем ряду нервно хихикнул и тут же замолк, прикрыв рот ладонью.

Отец смотрел на меня несколько долгих секунд, и я видел, как за его глазами работает холодный расчётливый ум, перебирая варианты объяснений. Шок. Отрицание. Истерика, принявшая странную форму. Что угодно, кроме очевидного — что его сын просто больше не тот человек, которого он знал.

— Можешь идти, — сказал он наконец.

Я коротко поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни градусом ниже — и спустился с возвышения.

Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Вчерашние почитатели шарахались в стороны, старательно отводя глаза, будто один взгляд на меня мог заразить их неудачей.

Какие же они все… предсказуемые.

Я шёл через строй бывших союзников, бывших друзей, бывших почитателей — и чувствовал странную лёгкость. Вчера мне пришлось бы улыбаться каждому из них, запоминать имена, титулы, родственные связи, учитывать расклады сил между домами и политические альянсы. Бесконечная игра в вежливость с людьми, которые продали бы меня за медный грош при первой возможности.

А теперь всё это больше не имело значения. Для них я перестал существовать в тот момент, когда церемониймейстер произнёс «ранг Е».

И честно говоря, это было лучшее, что случилось со мной за весь чёртов месяц в этом теле.

Двери закрылись за моей спиной, отрезая шёпот и шорох зала. Я пошёл по гулкому мраморному коридору, и мои шаги отдавались эхом под высокими сводами.

Серые Холмы. Академия для отверженных. Граница с Мёртвыми Землями.

Звучало мрачно. Звучало как конец.

Но у меня было кое-что, чего не было ни у кого другого: дар, который показывал истинный потенциал каждого человека.

А в этой академии для неудачников меня ждали десятки, может быть, сотни молодых магов, которых все списали со счетов. Талантов, которые никто не разглядел. Людей, способных на гораздо большее, чем думали они сами.

В прошлой жизни я занимался именно этим. Брал тех, от кого