Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

Визит к губернатору дался легко, потому что вместе с силой Озарителя Степан Федорович потерял и кое-что другое. Страхи и опасения.

Губернатор принял Исбыткова сразу же.

– Где же вы пропадали, Сергей Федорович? – Губернатор вытащил пухлое тело из кресла и раскинул руки. – Все с ног сбились, разыскивая вас. Мне даже пришлось замену вам приглашать. Велена Алексеевна, конечно, Озаритель от Бога, но она, как бы это сказать… По-женски капризна.

Он болтал и болтал, пытаясь за словами спрятать неловкость, а Исбытков с молчаливым ужасом ощущал, как в нем просыпается что-то голодное. Солнечное сплетение превратилось в воронку, жадным раструбом ищущую себе пищу.

Почти ласково Степан Федорович положил руку на губернаторское плечо. Тот немедленно замолк и почти жалобно уставился в глаза Исбыткова.

Исбытков хотел сказать губернатору, что он – подлец. Что он должен быть сослан на каторгу, отмаливать то, что сделал с несчастной Белопольской и ее ребенком.

Вместо этого Степан Федорович продолжал молчать, чувствуя, как его голодное нутро засасывает золотистую энергию, покидающую губернатора.

Губернатор сдувался на глазах. Кожа его сделалась серой, а движения потеряли величавость.

Он упал в кресло и прошептал.

– Позовите секретаря… Мне плохо…

Исбытков уже выходил на улицу, когда его догнал взволнованный секретарь.

– Вы не могли бы вернуться? – умоляюще сказал он. – Понимаете, Никодим Павлович словно всю благодать растерял. Жалкий такой, никаких сил на него смотреть нет.

– Это какая-то флуктуация, – добродушно сказал Исбытков. – Все будет хорошо.

Двор со скамеечкой Исбытков нашел не без труда. Велена сидела и читала книгу. При виде Исбыткова глаза ее расширились, но она быстро вернула себе самообладание.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, Воспенников, и подавно уйду? – шутливо спросила она, захлопнув книгу.

Когда Исбытков присел к ней на скамейку, она вскочила с таким лицом, как будто сама от себя такого не ожидала.

– Что с вами… Что вы с собой сделали?! – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал совсем уж сильно.

– То, что вы мне подсказали, – сказал, усмехнувшись, Исбытков. – Я теперь свободен.

– Внутри вас словно черная дыра, – тихо сказала Велена, делая еще один шаг назад. – Мне почти больно стоять рядом с вами.

– Вы же сами хотели, чтобы сил в вас осталось совсем немного? Чтобы их хватало на самое необходимое? Вам не нужно будет рисковать жизнью, бегая по полю и выуживая молнии из туч. Я сам все это сделаю.

Велена завизжала. Крик ее отражался от стен зданий, и Исбыткову захотелось закрыть уши.

– Отойдите от меня, – бормотала она, пятясь к арке, сулящей выход. – Вы… Вы не понимаете, на что вы всех нас обрекаете. Если вы лишите Озарителей сил, то нас ждут темнейшие времена. Вы хотите, чтобы люди потеряли все то, что мы им подарили?

– Я все рассчитал, – сказал Исбытков. – Замена оборудования займет не больше двух лет. И, кроме того, вы мне нужны, чтобы проверить – действительно ли я могу забрать у Озарителей всю силу или только энергию харизмы?

Велена развернулась и кинулась бежать, но споткнулась о брусчатку.

Исбытков помог ей подняться, и она осталась стоять, не совершая больше попыток к бегству.

– Мне жаль, что вы мне соврали. Вы вовсе не хотели мне помочь тогда, – сказал Степан Федорович. – Думаю, что вы с Воспенниковым решили подстраховаться. На тот случай, если я окажусь чуть более упрямым, чем нужно. Придумали этот план, скормив мне байку про ослабевших Озарителей. Наверное, предполагалось, что я умру. Увы.

Велена быстрым жестом потянулась рукой к проводу, лежащему вдоль одной из стен. На ее ладони появилась крошечная шаровая молния, которую она пустила в грудь Исбыткову.

Он впитал молнию почти с удовольствием.

– Попробуйте еще раз, – сказал он.

Велена свела ладони так, как будто бы она держала в них невидимый шар. На гладком лбу появились бисеринки пота.

– Не могу, – растерянно сказала она.

– Значит, ваша шаровая молния была последней, – с искренней грустью сказал Исбытков. – Я, когда помогал вам подняться, забрал почти все. Оставил только самую малость. Простите, что так получилось. Я и сам до последнего не знал, на что теперь способен.

Времени у Исбыткова было мало. Ему нужно было успеть в особняк к Воспенникову до того, как туда явится Велена.

Он успеет, не может не успеть. Он зайдет в особняк, а Воспенников радостно его примет, решив, что он окончательно одумался.

Исбытков зайдет в гостиную, а черная воронка в груди вберет в себя силу всех Озарителей. И больше не будет никого, кто способен ловить молнии голыми руками и наделять силой недостойных.

Он же будет искать новых детей, рождающихся с искрами на кончиках пальцев, и учить их не повторять ошибки прошлого.

А еще он пойдет к Ольге, к любимой его Белопольской, как равный к равной, как обычный мужчина к обычной женщине, и положит голову к ней на колени, и будет надеяться на то, что пустота в его сердце наполнится теплом.

Надежда Ожигина

Все, что есть у меня

Страшная штука – жизнь. За два удара неровного пульса майский вечер теряет краски, падая в давний кошмар.

– Эй, ты, млять, добрчел, подкинь тыщенку, здоровье поправить! Паря, твою мать, оглох?

Нищий стоял и протягивал руку. Влад смотрел и не верил, не хотел понимать, узнавать, но смотрел, будто кто-то взял тюбик клея и приклеил его взгляд к попрошайке.

На пальцах – исчерканные грязью перчатки, те самые, грубой вязки. Сквозь дырку на волю прорвался мизинец, с заусенцем и обгрызенным ногтем, прокуренным, желтым, как спитый чай, с черной вмятиной ближе к краю. Прищемили дверью машины, когда сунулся побираться?

Шапка. Советская, петушком, «Лыжня» и полинявшие цифры, подпаленная у костра, штопаная, пронафталиненная. Отнесли на помойку стариковские шмотки, тут мужику и подфартило! Шарф – из того же пакета, помоечного. Пропах военной махоркой и какими-то каплями для сердечников.

И глаза. Глаза – эти точно из детства, из забытых, затаенных кошмаров. В них полинявшее жаркое небо, всё в трещинах и потеках от знойной безжалостной дрожи. И в потертой радужке – голубика, зрачок с переливом росы, с мучнистым сизым налетом. По всему лицу кракелюры, оно смятое, это лицо, как гофрированная бумага, из которой Владик делал поделки на давних уроках труда. Всех этих складок, морщин и впадин хватило бы на несколько лиц, если разгладить и растянуть, но Владику не хотелось.

Одного такого лица было уже с избытком.

Нищий стоял у дверей аптеки, заслоняя собою