Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

Май на дворе. И нищий. С глазами, как голубика. И через десять дней годовщина.

Владик ускорил шаг, побежал, во дворе стояла машина скорой, из подъезда – его подъезда! – выкатывали носилки, неправильно, ногами вперед. Он подбежал поближе, с каталки свисала рука, вся в морщинках и с прилипшим кусочком морковки, он узнал бы эту ладонь из двух сотен других ладоней, но не поверил, кинулся в дом, навстречу неловко спускался папа, поседевший, сгорбленный папа, он нес документы и зачем-то полосатую кофту.

Владик сунул руку в карман и достал оттуда две сотни рублей. Тупо смотрел на деньги, пока бабушку грузили в машину, тупо бормотал, как помешанный:

– Паря, пару сотен накинь… На поправку здоровья, пацан…

Цветы он потом купил. Хватило на десять гвоздик и ленту.

И бабушку проводил в деревню: она не хотела к маме, в лесок на окраине города, она хотела домой, в свой привычный невзрачный май.

С Катькой Влад познакомился, когда ехал на побывку к бабушке. Нужно было поправить крест, прополоть сорняки, покрасить оградку. Выпить водки за помин души. Привычные хлопоты в конце мая. Ежегодный визит городского внука.

Катька же выбралась на пленэр, как с оттенком горделивой патетики назвала сумбурный выезд в поля с грудой картона и красок. Ей было скучно в поезде, она брела из вагона в вагон и считала мух между рамами. Всем рассказывала, какая редкость, если муха застряла в вагонном стекле, за этими небылицами подговаривала плацкартное население перестать играть в карты и попозировать. Чаще ее посылали, с насекомыми и картонками, сидеть истуканами никто не хотел: все бухали, заваривали дошираки, терзали раздолбанные гитары и пьяно спали в вагонном угаре. Катерина шла дальше, искала мух и так добрела до Владьки.

У того в купе было тихо, сонно, а между треснувших стекол застыли сразу две неудачницы, не сумевшие выбраться из западни. Влад выслушал теорию засохших мух. Позволил Катьке себя рисовать. Он бы ей и не такое позволил, лишь бы сидела и щебетала, чиркая карандашом. Катька была интересная, искрила, как оголенный провод, и, однажды к ней прикоснувшись, Влад попросту не смог оторваться. Он рассказал Катерине о бабушке, схороненной в опустевшей деревне, о шарнирном докторе и о царе реки, которому давно не дарил монеток. Он всю ночь сочинял ей сказки, и Катька сама не заметила, как вышла за Владиком на платформу, таща на плече этюдник и скромную сумку с пожитками. Огляделась с хозяйским видом, крепко взяла Влада за руку и пошла вместе с ним смотреть на омут и прочие чудеса.

Деревенька совсем опустела. Где-то еще заплеталась сетью неторопливая рыбацкая жизнь, кто-то наведывался на заимки, увлекаясь сбором грибов и ягод, но сама деревня застыла, угасла, как незакрытая печь. Когда из домов уходят люди, разрастается иван-чай.

Катька мечтала вернуться в июле, чтобы писать просевшие избы в розовом кипрейном чаду. Влад целовал ее в губы и не хотел никаких чудес, ни иван-чая, ни омута, ни комариного пастыря. Лишь бы она была рядом, случайно упавшее в руки перо сказочной певчей птицы.

Перед тем как вернуться в привычную жизнь, с целым пакетом набросков, пахнущих краской и старым домом, с прилипшими комарами, они вдвоем прогулялись к плотине. Вернее, к месту, где та была раньше.

Поначалу Влад думал, что спутал дорогу: с самого детства не ходил в ту сторону. Но нет, три сосны, а затем россыпь вереска, серебряный мох по валунам и приметный камень возле реки. Лишь плотина исчезла, а с ней и омут. Просто узкое русло в ошметках бревен, крутой рваный берег и озерко, воняющее тиной со склизких коряг. Не было больше царя реки, сгинули Арфа и Илия, никому не нужные, никому не страшные. Будто с уходом людей из деревни пропала надобность и в местных божках. Мифы оседали, распадались бревнами, зарастали малиновым иван-чаем.

Влад смотрел с обрыва в черную муть, укрытую зыбкой ряской, и слышал напевный голос психолога. Тот повторял раз за разом, что это последствия детской травмы, зачарованный мир ребенка, рано потерявшего маму. Влад слушал взрослые аргументы, логичные объяснения всех случившихся за год чудес, и верил, что сам придумал и страшного нищего, и Арфу, и комариного пастыря, спасаясь от серой тоски.

Он глядел в бывший омут, как в свою душу, ворочал осклизлый ил памяти и твердил про себя, что не было Арфы и мелкого бельмастого Илии, а копейки ребячья стая покидала в воду со скуки. Вспомнив, Влад сунул руку в карман, нашарил заготовленные медяки. Взвесил в руке, пересчитал, чтобы все, до единой монетки.

И отправил в цветущую воду, прощаясь со сказками детства.

Монетки булькнули, потревожили ряску.

За спиной знакомо чихнули. А потом затрубили в цветастый платок, прочищая вечно сопливый нос.

Влад порывисто обернулся, страшась встречи с мокрой девочкой и радуясь ей, как родной. Катька махнула ему рукой, снова чихнула с привычным хлюпом и вытерла нос рукавом. Его новая сказка. Его реальность. Защита от странных гостей из прошлого.

Они жили с надрывом, с искрящимся счастьем, переменным, как ток в проводах. То захлебывались в половодье страстей, то ссорились со звонким битьем посуды. Катька сгребала в старый этюдник картонки, кисти и краски, закидывала за плечи рюкзак и уходила в поля «бродить». В такие минуты она кричала, обязательно с лестничной клетки, чтобы гулкое эхо гуляло в подъезде, что раньше Влад был героем сказаний, а теперь они оба – как мухи в поезде, в дребезжащем, замызганном застеколье. Того и гляди засохнут! Влад злился и хлопал дверью. И тоже орал, почему-то в глазок, что такие странные, как Катерина, лишь притягивают к себе неприятности. И однажды она дожужжится!

А теперь странное Владькино прошлое пробило защиту «обычной жизни» и протянуло нахальную руку с пальцем, желтым, как спитый чай, с черной вмятиной ближе к краю.

Катерина в последнее время взяла за моду его изводить. Это не так, то не эдак, не там протер пыль, не то закупил, Владичка, что ты так долго, за смертью тебя посылать!

Он терпел, ну понятно же, как иначе, только внутренне был на пределе и бесился, закрывшись в ванной и пустив до упора воду. Не торопился к Катьке с работы, вот и сейчас решил погулять, посмотреть на нормальную жизнь, надышаться буйной цветущей весной, а потом уж домой, на привычную каторгу, заскочив по пути в аптеку. А у аптеки – нищий! Снова нищий с лицом