Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

Он не помнил, как выкарабкался на берег, но вокруг дико прыгала стая, все пятеро пацанов с изжаленными коленками и ссадинами на локтях, они что-то орали, тыкали пальцами, а потом взялись деловито обшаривать карманы «приезжего юрода». Владька мычал, отбиваясь, они его грабили, а он трясся от холода и только плевался водой.

– Всё достали? – кричал вожак. – Нужно, чтоб до последней копейки…

В его горсть посыпалась мокрая медь.

– Негусто, – подсчитал самый мелкий из стаи. – Может, своих добавим?

– Нет, – отмахнулся вожак. – Этого хватит. Отдадим все, что есть, за городского тюленя!

Он подбежал к реке и закинул туда монеты, скромные Владькины сбережения, его надежду сходить в кино и купить в магазине пакетик чипсов.

Потом солнце его согрело, придавило пуховым одеялом, напоило чаем с прошлогодней малиной, и он две недели болел, с трудом прорываясь к поверхности из липкого, влажного бреда. В оглушающей пустоте, похожей на космический вакуум, к нему приходили странные взрослые, он их видел сквозь дымчатую кисею и узнавал по силуэтам. Приехал и уехал отец. Заходил скрипучий шарнирный доктор и звонкая, точно бубен, круглая медсестра, теребившая Владику руки и заставлявшая «сгибать локоток».

Он слышал сквозь вату в ушах, как ему повезло. Ведь он упал в реку и пошел на дно, но потом его кто-то поднял, уже в иле и в шустрых пиявках. Вожак пацанят, докторский сын, утверждал, что сам царь реки пожалел дурака городского, но они заплатили дань, всё по правилам! А раз дань уплачена, милый друг, – уверял его, хрустя шарнирами, доктор, – то нечего тут помирать, пора уже поправлять здоровье.

Так, в бреду, в мокрых липнущих простынях, Владька узнал о царе реки. Почему-то в его представлении этим царем был гигантский сом в шапочке петушком и с глазами как спелая голубика. А потом он сдружился с комариным пастырем.

Бабушка часто проветривала, чтобы внук дышал свежим воздухом. А вечером колотила по стенам веником, распугивая кровососов. Толку от этого ритуала не было, только пыль взлетала седыми лохмами, щекоча нос до надрывного чиха.

Комары приходили ночами, почему-то светлыми, хоть книжки читай, и Владька прятался под одеяло, высовывая наружу лишь кончик носа, когда делалось невмоготу. Иногда удавалось уснуть, но чаще он не выдерживал, выставлял в светлый трепещущий звон сперва руку или пятку в носке, а потом выныривал из укрытия, всплывая, будто со дна реки, и жертвуя капли крови за право спокойного сна.

И тогда на полинялых обоях из узоров и полевых цветов проступал комариный пастырь.

Он не жужжал и не пищал, как настырные подопечные, он наигрывал на простенькой дудочке протяжные дивные колыбельные, и комариный звон плавно вплетался в его напевы. Владька расслаблялся и засыпал, забывая про комаров, а просыпался в багряных отметинах, будто к воспалению легких успевал подхватить и ветрянку. Но он любил, когда в сумерках комнаты в перекрестье на блеклых обоях проявлялся комариный пастырь, подносил к губам свою дудку, зажимал узловатыми пальцами дырочки и играл для Владьки чудесные песни, которые тот называл симфонией для комаров с оркестром.

Выздоровев и окрепнув, Владька так и не смог подружиться с местными пацанами, ни разу за время болезни не заглянувшими в его комнату. У них были свои, особые игры, куда «полудохлых неженок» больше не приглашали. И тогда он повадился тайком от бабушки бегать к омуту возле старой плотины. Он искал там царя реки, чтобы поблагодарить за спасение, и подкидывал ему все монетки, что перепадали от взрослых. Сом с глазами страшного нищего не выходил к поверхности, зато на третий день ожидания Владик познакомился с Арфой.

Худенькая смурная девочка с мокрыми волосами, сморкающаяся в цветастый платок, тоже любила сидеть у омута. Раньше Владька ее не встречал, ни в деревне, ни в районной больнице, куда ездил с ворчащей, вечно всем недовольной бабушкой.

Вообще-то она представилась Марфой, но голос девчонки журчал, будто дудочка пастыря, и Владька сам не заметил, как стал называть ее Арфой. Удивительно, девочка не возражала. Ей понравилось новое прозвище.

Она тихонько смеялась над Владькой и его заветными медяками, говорила, зачем царю деньги, если он сом сомов, ты ему лягушек добудь и зашвырни поближе к плотине, может, тогда всплывет. Но лягушек Владька боялся и в глубинах души жалел, а потому упрямо топил тусклых монетных рыбок.

Однажды он наскреб смелости и рассказал простуженной Арфе про страшного нищего и про предательство мамы. Про то, что она его бросила и теперь Владька живет в деревне.

– Подумаешь, – фыркнула мокрая Арфа. – Никто тебя не бросал. Я завтра Илию приведу, вот его да, завернули в пеленки и бросили в самое жерло омута.

Илия был совсем маленьким, каким-то обкатанным, точно галька на пляже, с водянистой прозрачной кожей и бельмами вместо глаз. Только Владька его не испугался, наоборот, проникся сочувствием. Илия объяснил, что у матери не было даже мелкой монетки и она, спасая других детей, отдала царю все, что держала в руках.

– Может, – со смутной надеждой спросил оробевший Владька, – мама тоже все отдала тому нищему? Чтобы спасти нас с папой?

– А то! – жизнерадостно подтвердила Арфа и затрубила в платок. – Просто в городе другие боги. Они принимают иные обличья и собирают иную дань.

– А у нас все идет от реки. И беды, и редкие радости, – тихо добавил бельмастый Илия. – Вот и кинули пацаны за тебя все монетки, что отыскали. У каждого своя плата.

Они не учились в школе, не приезжали с заимки, обустроенной лесорубами. Про них не слыхали в деревне, и, как сладко додумывал Владька, их никто не замечал, кроме него.

– Потому что ты полуутопленник, – дразнилась вреднючая Арфа. – Хотел уйти, да не пустили. Теперь видишь то, что иным не дозволено!

– Он и раньше видел, – вступился Илия, – лишь бы тебе языком трепать.

Подступившей зимой, нежданной и вьюжной, лихо, как опытный вор, отхватившей от осени солидный клок медвяно-оранжевых дней, Владьку на улицу не выпускали. Он опять приболел, температурил и с грустью вспоминал своих мокрых друзей. Каково им там, в зимнем омуте? Морозно, должно быть, до судорог в тонких прозрачных тельцах, но о том, чтобы брести сквозь сугробы, обступившие их деревню, к старой плотине, скованной льдом, боязно было и думать. Шарнирный доктор уверял бабушку, что это нормально для возраста Владьки – обзавестись придуманным другом. И ругался мудреным словом на бабулино «все хворает»: стрессовая акклиматизация. Да еще в пубертате. Мол, перезимует организм и привыкнет, а там