Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

Когда посветлело у горизонта, а еще как-то вдруг запахло весной, той влажной одурью прошлогодней листвы, пробившей сморщенный снег, ноздреватый, что тесто для пирогов, Владьку выпустили на улицу. И он сразу сбежал к плотине.

В лесу было вязко и мокро. За ночь наросший наст, острый, как перочинный ножик, под Владькой ломался с противным хрустом. Он проваливался по колено, а в иных местах и по пояс, брел, помогая себе руками, будто через холодную топь. Он так хотел к Арфе и Илие, что почти не замечал отяжелевших валенок и хлюпающих галош, потерял в снегу шапку, подрал платок, которым перевязала бабушка.

Он боялся, что по весне они не оттают и не проснутся.

Омут вскрылся. В нем гуляла одинокая толстая льдина идеально округлой формы, крутилась, будто старая грампластинка; Владька даже услышал музыку, особый протяжный мотив плотины, и тут рядом громко чихнули.

Арфа присела у самого края, прямо в мокрый сугроб, и чесала сломанным гребнем волосы, взъерошенные, как у галки.

– Не сидится дома у печки? – хихикнула вредная, глянув на Владьку. – Околеешь, а нам ответ держать.

– Зараза ты мокрая, – отругал, проявившись, Илия. – Уедет Владька, и будешь ныть.

– Вот еще! – фыркнула Арфа, но сразу покосилась на Илию: – А чегой-то ему уезжать?

– А того! Только сопли не распускай!

Владька помотал головой. Что ему в городе? Мамы нет, отцу он оказался не нужен. А здесь бабушка, доктор шарнирный. Скоро лето, придет комариный пастырь. И тот нищий – он ведь городской, сюда не полезет, не сунет в нос грязной рукой в драной перчатке.

– Ох он тебя напугал! – тотчас стала дразниться Арфа. – Подумаешь, какое чудище!

– Он страшный, – правдиво ответил Владька. – Ты б его только видела!

– А мы – не страшные для тебя? – удивился бельмастый Илия.

– Вы-то чего? Вы ж друзья!

Арфа принялась хохотать, странно так, тоненько, неприятно, хлюпая простуженным носом, и Владька сразу почуял неладное. Минуты вдруг стали длинными-длинными, их кто-то тянул, будто жвачку, время вообще потеряло смысл, и Владька не смог подсчитать, сколько пробыл у холодного омута. Стало сумрачно и одиноко. То ли оттого, что смеялась Арфа, то ли от сидения на одном месте, но все мокрое на нем заледенело, покрылось блестящим панцирем – ни ногой не шевельнуть, ни рукой, чтобы бросить припасенную для царя монетку. Даже губы покрылись инеем, и слова приклеились к языку, не стряхнуть, не позвать на помощь.

– Видишь, Илия, мы друзья! Так зачем мне его отпускать? И не вздумай в карманах шарить! Отойди от него, заноза бельмастая!

Она крикнула, обрывая смех, да оказалось, поздно. Илия выдрал у Владьки монетку и швырнул ее в центр омута. Та попала на вертлявую льдину, звякнула, замерла. Арфа снова стала смеяться, промораживая Владьку до самой кости, и монетка крутилась, крутилась, добавляя звона весенней мелодии, а потом будто кто-то врезался лбом в вертящийся белый круг. Что-то стронулось в темнеющем мире, и медяшка покатилась к черной воде.

Бульк!

Арфа отпрянула. Заныла жалобно. Захлюпала носом.

– Владька! – раздался голос в лесу.

Он сумел повернуться на крик и увидел, как среди сосен и елок, пробивая наст, как раненный лось, ломится его отец.

– Владька, сынок, ты что это?

Когда отец добежал, рядом не было ни Арфы, ни Илии.

Вечером, отогревшись на печке, растертый и распаренный до красноты, по уши залитый чаем, малиновым вареньем, мятой, так, что вытекало через нос, совсем как у вредной Арфы, Владька взялся рассказывать о друзьях и о местных богах, а папа слушал и только бледнел. А потом сказал бабушке: хватит! Он у вас тут с ума свихнется. Собирайтесь, и едем в город. Сейчас же! Бабушка даже спорить не стала, впечатлившись Владькиным бредом; она оставила «генеральский» тон и принесла чемодан.

А потом, уже в городе, таком отвычном, пахнущем прогретой резиной, папа, как взрослому человеку, рассказал Владьке правду о маме. Он даже свозил его к ней, в такой же сырой неуютный лес, какой был в деревне у бабушки. Владик долго стоял у могилы, но сделалось немного легче, потому что мама его не забыла, не бросила, не променяла. Просто она умерла. Внезапно. В принципе, результат был такой же, мама ушла от Владика, но не по доброй воле, и это ее оправдало.

«Она заплатила, – ревел Владька ночью, тихо, чтобы не разбудить бабушку. – Я отказался делиться с нищим, испугался, и тогда мама ему отдала все, что имела сама».

Дальше была новая школа, и друзья в знакомом дворе, и скучные часы у психолога, раз за разом заставлявшего повторять про нищего, Арфу и Илию, про комариного пастыря. Таблетки, больница, уколы. И «возвращенный в рассудок» Владька, преодолевший детскую травму. Так записали в анамнезе, и Влад почему-то поверил врачам. Он даже окончил школу и поступил в престижный ВУЗ.

Второй раз Владик увидел нищего, возвращаясь из универа. У того был смутно знакомый вид, та же шапочка и перчатки, тот же шарф из помойки напротив, и он выскочил как-то привычно, словно из потаенной двери, выставив вперед свою руку с треснутым желтоватым ногтем:

– Эй, пацан, паря, слышь? Пару сотен накинь на поправку здоровья!

Владик брезгливо дернулся и обошел бомжа. Этого еще не хватало! Не то чтобы денег жалко, у него как раз было двести рублей, отложил с последней стипендии, но он должен купить подарок для бабушки!

Влад прочесывал магазины: понятно, что можно выбрать букет, цветы – вариант беспроигрышный, но у бабушки юбилей, может, найдутся духи подешевле? Ну, такие, в красивой коробке. Или торт прикупить в кондитерке? Двести рэ – не так уж и много, не разбежишься особо с подарком. А если цветы, то какие?

Нищий незримо шел где-то рядом, так, что Владик оглядывался и пытался вспомнить, где он видел этот нелепый шарф и линялую лыжную шапочку, неуместную на весеннем солнце? Почему, когда вспоминается нищий, бьется сердце и хочется плакать, хотя это не по-пацански?

Владик забрел в соседний двор, где перетер с парнями из местного клуба-качалки, завидуя кожаным курткам. Он не торопился домой, оттягивал время, чтоб не резать салаты, знал, что бабуля не даст отвертеться, пацан – не пацан, марш на кухню! Только нищий его подгонял, преследуя, как в шпионском романе. Владик будто запутывал след, чтобы отделаться от попрошайки. Май на дворе, гуляй, веселись, почему в голове чертов бомж? Мало ли таких по стране – в драных перчатках