В западне - Максим Шторм

хорошо, да и двигались, видать, тишком, и по одиночке. Вот и прозевали их. Это сейчас вон ночи какие ясные пошли! А када первый раз неладное заметили, так темень стояла хоть глаз выколи.

Мы лежали на тёплых косматых шкурах, постеленных на опоясывающих стену подмостях, на самом верху, прячась за заостренными кончиками бревенчатого частокола. По три человека с каждой стороны надежно запертых ворот. Потихоньку трепались о том, о сем, и не забывали поглядывать в сторону темнеющего вдали леса. Я, правда, сказал сержанту, что в случае чего предупрежу. Там, где наши глаза подведут, мой Родовой зверь тут же даст знать о пробудившейся опасности. Но Корнедуб не преминул вслух заявить, что если кто из бойцов прозевает первых приближающихся к деревне чудищ, с того он потом лично три шкуры сдерёт.

— А что за следы? — решил уточнить я. — Может, зверь просто какой повадился к деревне таскаться из лесу?

Фома вздохнул и так же тихо сказал:

— Зверей мы всех наперечёт знаем. В лесу много кто обитает. Лес прокорм дает. Ему и уважение за это. Нет, мил человек, не звериные то следы. Не медведь и не волк. Не рысь и не барс. Да и, чего говорить, редко когда животные из лесу выходят к людям. Лишь в самые голодные и снежные зимы волчьи стаи промышляют. Ну да с ними бороться мы давно навострились. Как ни крути, а самый страшный зверь все одно человек сказывается…

Корнедуб фыркнул и подмигнул мне.

— Ишь ты, прям философ доморощенный выискался.

— Вот вы зря так ругаетесь, Ваше Благородие…

— Да какое я тебе благородие, балда! — приглушённо возмутился Корнедуб, приподнимаясь на локте и выглядывая меж заострённых бревенчатых оголовий. — Никого. Тихая ночь, хорошая.

Что тихая, то верно. Даже деревенские псы, словно что-то почуяв, забились в теплые конуры и носа не высовывали. Лишь изредка из деревни доносилось мычание закрытой в хлевах скотины. Иной раз над головой пролетали ночные мотыльки, да чуть повыше хлопали суетливыми крылышками охотящиеся за этими самыми мотыльками летучие мыши. Слышно было каждый шорох, каждый скрип и даже разносившееся в темноте стрекотание цикад. Но это все обычные, привычные каждому уху ночные звуки. Как правильно заметил сержант, в остальном было тихо и спокойно. Ничего необычного.

Я завозился, поудобнее устраиваясь на толстой шкуре и стараясь не звякать железной кольчугой. Мой черный рунный меч лежал рядом, под рукой. Фома косился на него с изрядным испугом и уважением, периодически таким же взором поглядывая на меня.

— Так что там со следами? — переворачиваясь на спину и закладывая руки за затылок, спросил Корнедуб. — Можа, хорты осмелели, повылазили из дальних урочищ или же лешаки шуткуют…

Фома отрицательно махнул кудлатой головой.

— Не они это, Ваш Мил… Кхм. Хортам мы ещё в позапрошлую зиму хвоста накрутили. Напала как-то их парочка, совсем одичавшая, на наших лесорубов. Ну мы-то не лыком шиты, живо волчью яму смострячили да на рогатины этих тварей и подняли. Медведя бешеного той осенью приструнили. А с лешими стараемся дружно жить. Правда, на дальнем болоте, в глуши леса, кикимора одна злобная обитает. Та еще мегера. Но мы туда особо и не суемся. Говорю ж, в мире и дружбе стараемся с лесом жить. Лишнего не брать, порядок чтить. А следы те более всего на лягушачьи похожи были. Тока здоровые больно.

Корнедуб заинтересовано посмотрел на парня. Дёрнул за седой ус и нахмурился.

— Лягушачьи, говоришь? Чего-то я не припоминаю никого из нелюди с той стороны, чтоб на жабьих лапах была. Бестужев, тебе подобная нечисть не знакома?

Я, представив себе почему-то громадную лягушку-переростка, усмехнувшись, отрицательно покачал головой:

— Да вроде нет.

— Вот и я о том же! Ты тут нам, часом, сказочки бабкины не пустился рассказывать, сынок?

Фома, снова обиженно зафырчав, едва не креститься начал.

— Вот провалиться мне на этом самом месте, Ваше Блг… Хррр… Ежели вру! Как есть отпечатки лап жабьих были. С когтями здоровенными, да с перепонками.

Корнедуб удивлённо посмотрел на него.

— Так, может, все-таки кикимору лесную чем прогневали, вот старая кошелка и решила вас попужать малёхо, да покружить вокруг частокола ночь-другую! А вы тут панику раздуваете, да в штаны прудите.

Но Фома упрямо закусил удила и на язвительные подначки ветерана Стражи не повёлся.

— Ежели б не затоптали бы их, я бы и сам вам поутру показал! Кружит, кружит вокруг Латки нечисть неведомая. Там отпечаток лапы, там на брёвнах царапины какие появляются, словно когтями кто скреб. Да и животину не обманешь. Собачки наши сразу выть начинают, а потом так их страх одолевает, что замолкают и за цепь из будок не вытянешь.

Не знаю, как там на самом деле выглядят приглядывающиеся к деревне существа, но в то, что они действительно выходили из лесу и настырно лезут которую ночь к деревне, я верил. Собаки на пустом месте так себя вести не будут. И не просто так мой Грифон возбуждается, когда я каждый раз на лес пристальный взор бросаю. Чует мой Родовой зверь что-то нехорошее, чует. Значит и нам нужно быть настороже.

Если же мы-таки в эту ночь дождемся проявления сверхъестественных сил, то первым делом проведём оценку ситуации. Нас всего пять человек. Без силовой брони. Конечно, мы не простые люди, а вооружённые Часовые, но сержант строго наказал на рожон не лезть. Сначала смотрим, потом уже, по обстоятельствам, действуем.

Если дождёмся. И, когда я уже начал было задрёмывать, дождались. Грифон вонзил мне в спину нагревшиеся коготки и я, мягко приподнявшись, посмотрел в щель между огромных ошкуренных брёвен.

— Сержант, — шепнул я, поднимая раскрытую ладонь. — Кажется, началось. У нас гости.

Негромко шикнув нашим развалившимся по ту сторону ворот товарищам, сержант последовал моему примеру. Вглядевшись в ночную даль, он удовлетворенно шепнул:

— Вон они, субчики. Приближаются.

Фома, всматривающийся в щедро залитую серебристым светом месяца и звёзд ночь, конечно, ещё не видел того, что уже было доступно зрению Часовых.

Они уже были на пол пути между лесом и деревней, когда я их почуял и смог увидеть. С десяток довольно крупных, нелепых фигурок, очень странной конфигурации, двигающихся смешной подпрыгивающей походкой. Но все более ощутимо покусывающий меня Грифон говорил о том, что шутками тут и не пахнет.

И когда выбравшиеся из лесного дремучего массива существа подошли еще ближе, я понял, почему они оставляли отпечатки лап, так похожие на лягушачьи. Сами твари очень смахивали на жаб. Каждая ростом со взрослого человека, дородная, сгорбленная, на кривых перепончатых лапах, с длинными жилистыми когтистыми