Без права на второй заход - Алексей Хренов

Середина июля 1940 года. Кабинет Муссолини в Палаццо Венеция в самом центре Рима.

В Рим новость пришла не по официальным каналам. Не через сводку и не через рапорт. Её принесли шёпотом, с оглядкой на двери, с многозначительными паузами и приторными уверениями, что «всё обошлось, дуче, но Бруно, чуть не погиб в первом боевом вылете на Мальту».

Муссолини выслушал, не перебивая.

Потом медленно встал и нервно прошёлся по комнате. Пальцы — сами, без его воли — мяли край кителя.

— Бруно, — сказал он тихо, почти с удивлением. — Он всегда хотел доказать. Всем. Мне. Что он сам. Что он может.

Он остановился у окна, глядя на улицу, но не видя её. Витторио — тот был красивый, кинозвезда, флаг над зданием. Его все знали, все любили. А Бруно… Бруно всегда был в тени.

— Он хотел быть лётчиком, — продолжал дуче, ни к кому не обращаясь. — Не принимал никакой опеки. Никакой. Он лез в самое пекло.

Муссолини резко развернулся к адъютанту, который замер у двери с лицом человека, готового провалиться сквозь землю.

— Переведите его. В наш центр… — он на секунду задумался. — Пусть работает с новыми самолётами.

Дирекция высших исследований и испытаний в Гвидонии — элитный авиационный НИИ, где испытывали прототипы, доводили до ума секретные машины, работали с новейшими двигателями и вооружением.

— Чтобы я мог спать спокойно, — добавил дуче, и в голосе его впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость.

Муссолини махнул рукой, отпуская их. Он остался у окна, глядя на закатное небо, и никто не знал, о чём он думал в эту минуту.

От судьбы, как известно, не уйдёшь.

Чуть больше чем через год Бруно Муссолини, двадцати трёх лет от роду, разбился при испытательном полёте на новом тяжёлом бомбардировщике в районе аэродрома Сан-Джусто в Пизе.

Из восьми членов экипажа выжили пятеро. Трое погибли. Среди них — Бруно.

14 июля 1940 года. Аэродром Лука в центре острова Мальта.

Как говорится, в историю можно попасть, а можно в неё и вляпаться.

Лёха склонился над столом, сжимая в пальцах перо так, словно собирался им кого-нибудь заколоть, и с мрачным упорством выводил на листе:

— Описать систему охраны аэродрома… — пробормотал он, после чего поставил кляксу размером с приличный аэростат и некоторое время смотрел на неё, как на личного врага. — Прибью Гонсалеса! Где мои самописки!

Он перевёл взгляд на следующую строку, поморщился и прочитал вслух:

— Сообщать обо всех случаях саботажа и деятельности пятой колонны… Саботаж? — он поднял глаза на Хиггинса, который сидел напротив с самым сочувственным лицом, какое только можно было изобразить, и при этом предательски хихикал и подёргивался плечами от сдерживаемого смеха. — Причём тут саботаж? Мой череп стал шестиугольным от этой бюрократии!

Лист в его пальцах жалобно захрустел.

— В командовании сейчас сильно нервничают, — с видом человека, объясняющего очевидные истины, произнёс Хиггинс.

— Вы чуть не угробили один из ценнейших самолётов, сэр, — он выговорил особенно старательно, а затем тонко, почти незаметно, зашипел, передразнивая командира группы: — Кошмар! Вы рисковали нашими самолётами!

Лёха откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Нет, Хью! Я не расп***дяй, как охарактеризовал бы происходящее наш Граббс, я инноватор!

Кокс получил взыскание. За тестовый вылет. За сбитый самолёт. За сорванную атаку на остров.

Взыскание оказалось с тем самым английским юмором, который сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что над тобой уже минут пять как издеваются. Его назначили дежурным по аэродрому и посадили за бумаги.

Его. За бумаги.

Винг-коммандер, а по-русски подполковник Йонас, командующий аэродромом Луки, лично вышел встречать «Харрикейн». Увидев дыры в перкале и подпалины на крыльях, он побелел и зашипел не хуже королевской кобры, при этом старательно сохраняя вид воспитанного офицера.

— Вы рисковали ценнейшим самолётом!

— А как же тогда сбивать итальянцев? — поинтересовался Лёха с искренним изумлением.

Весь его опыт войны орал внутри, что в бою не считают краску на крыльях, что технику жгут, теряют и снова поднимают в воздух — лишь бы сорвать атаку.

Йонас посмотрел на Лёху с выражением человека, которому только что предложили поджечь Букингемский дворец ради сомнительного преимущества, и, выдержав паузу, отчеканил:

— Аккуратно. И без повреждения техники.

Лёха снова посмотрел на лист.

Перо повисло над бумагой.

— Саботаж… — повторил он задумчиво. — Если я сейчас снова ляпну кляксу, это будет считаться саботажем или служебным рвением?

Хиггинс на этот раз уже не выдержал и тихо захрюкал, уткнувшись в рукав, и вдруг громко пукнул.

— Простите, сэр, — сказал он. — Это не комментарий. Это от фасоли. У нас весь репертуар столовой теперь состоит из неё.

— Если бы можно было подсоединить твои газы к «Мерлину», Хиггинс, — впервые за беседу заржал Кокс, — «Харрикейн» прибавил бы узлов десять.

Он откинулся на стуле, прищурился и, глядя куда-то в потолок, задумчиво покачал головой, словно пришёл к важному стратегическому выводу.

— Вот скажи мне, — начал он лениво, — разве это не прямое доказательство, что наши женщины проигрывают нам, мужчинам, по всем фронтам?

Хиггинс осторожно оторвался от рукава, явно чувствуя, что сейчас будет что-то интересное.

— Англичане, — продолжал Кокс с видом лектора, — строят империи, открывают новые земли, пишут книги, от которых потом весь мир делает умное лицо. Науку двигают, эту, как её, культуру воспитывают, флот опять же… всё как и положено приличным людям.

Он сделал паузу и выразительно ткнул пальцем в сторону столовой, которая, судя по запахам, продолжала жить собственной жизнью.

— А наши женщины, эти унылые друзья человеков, — добавил он с наигранным возмущением, — не могут даже нормально накормить героев цивилизации.

Хиггинс закашлялся, но Кокс уже вошёл во вкус.

— Нас кормили в Испании так, что человек после обеда хотел жить, любить, желательно неоднократно, и воевать и, возможно, даже петь. А здесь… — он поморщился. — Здесь