Без права на второй заход - Алексей Хренов

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, как крылья ходят волнами под напором набегающего воздуха, создавая визуальный эффект «бегущих по поверхности волн».

Следом за ним, безнадёжно отставая, пытались набрать высоту истребители прикрытия. «Фиаты» копошились где-то сзади и внизу, как разбуженные осы, но догнать его у них не было ни скорости, ни высоты.

Он уходил оставляя их далеко за спиной закладывая вираж в сторону подбитого, падающего, но пока ещё живого бомбардировщика.

— Будьте здоровы, лучше чтобы не долго, — сказал Лёха. — Передавайте привет дуче.

Лёха положил самолёт в вираж, заходя в переднюю полусферу самолёта ведущего итальянцев, оказавшегося на редкость живучим.

С поразительной стремительностью самолёт противника надвигался на него. Серо-зелёная громада почернела на фоне неба и, казалось, проглотила его. Машина шла чуть смещённо вправо от оси его виража. Он выправил руль и ручку и нажал гашетку, но поздно. Ему навстречу сверкнули огненные трассы прямо из носа итальянского самолёта.

Его пулемёты тоде выплюнули вперёд столб огня с сухим, рвущим слух треском. Кончик правого крыла разминулся с бомбардировщиком на считанные дюймы.

Однако в этот раз стрелки бомбардировщика оказались на месте и точно отправили ему вдогонку свои горячие приветы.

Он проскочил бомбардировщик и вывалился над морем с широко раскрытым ртом и глазами во весь лоб, весь в холодном поту.

Прямо на него шла небольшая баржа под мотором. Он дёрнул ручку себе в живот обеими руками. «Харрикейн» словно подпрыгнул на воздухе и перескочил через мачты с толчком, от которого внутренности подкатили к горлу.

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, что в двух местах в ткани красовались рваные, страшные дыры. Они зияли в перкале, обнажая стальные нервюры. Одна из них была, на вид, даже чуть погнута, и вокруг неё ткань обгорела по краям — ровно настолько, чтобы запахло палёным лаком.

— Хорошо, что не загорелось, — подумал наш герой.

— Держись, птеродактиль, — прошептал он, удерживая ручку.

Лёха вжал газ вперёд и полез вверх — к безопасности, в здравый смысл, в покой. Он лез до тех пор, пока дыхание не стало ровнее.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

«Харрикейн» снова заходил на него, теперь в лоб.

Бруно успел подумать: «Сейчас врежемся». А потом внутри что-то щёлкнуло, и мысль стала простой, как удар молотка: «Таран».

Он потянул штурвал от себя, направляя «Спарвьеро» прямо на англичанина. Небо и море смешались в одно размытое пятно, но он видел только эту тёмную, короткокрылую тень, которая росла с каждой секундой, заполняя весь обзор. Бруно ловил её в прицел — для фиксированного 12,7-мм пулемёта справа над кабиной, который он никогда не использовал в бою. Такой пулемёт — как шпага на похоронах: есть, а толку…

Он нажал на гашетку.

Пулемёт забился, выбрасывая длинную, злую очередь. Трассеры ушли куда-то вверх, в небо, вроде бы мимо цели — хотя «Харрикейн» дёрнулся, вильнул и отвернул. Но Бруно казалось, он несётся прямо в него.

В последний момент, когда разделявшие их метры можно было считать на пальцах, англичанин резко взял вверх, и «Спарвьеро» проскочил под ним, едва не задев винтами. Бруно увидел снизу масляные подтёки на фюзеляже, разноцветные круги на крыльях — и тут же потерял его из виду.

Сзади забили пулемёты стрелков.

Верхний и бортовой — все, кто ещё был жив, молотили в сторону уходящего «Харрикейна». Бруно не видел, попали или нет. Он просто летел вперёд, к Сицилии, чувствуя, как под ним на двух моторах еле дышит истерзанная машина.

— Сволочь, — прошептал он. — Проклятая английская сволочь.

Он вывел «Спарвьеро» почти у самой воды, так низко, что поверхность моря уже не казалась далёкой — она жила, двигалась под ним, и казалось, ещё чуть-чуть, и её заденут.

Только тогда он позволил себе вдохнуть.

Мысль, что он только что сорвался с четырёх километров, дважды чуть не был сбит и остался жив, мелькнула и тут же исчезла — на неё не было времени.

Самолёт держался в воздухе с трудом. Левый мотор был мёртв, правый и носовой работали с бешеной перегрузкой. Они пока тянули раненый самолёт, но совершенно без запаса. Машину вело влево, она дрожала, но продолжала слушаться команд. Жила — упрямо и на остатках сил. Бруно осторожно довернул на Сицилию, почти не двигая штурвал, стараясь не дать ей лишней нагрузки.

Он кинул взгляд на безголовое тело второго пилота, и его вывернуло прямо на разбитую приборную панель. Перестав изрыгать завтрак, он оглянулся через плечо и запросил по рации стрелков.

«Странно, рация не пострадала», — проскочила короткая мысль.

Сначала не поверил тому, что увидел.

За ним шла пара «Фиатов» сопровождения. Ровно, спокойно, без суеты, словно не было этого безумного падения и лобовой атаки.

— Козлы, зато уж в рапорте распишут свои подвиги, — нервно прошептал он. — Лучше бы атаковали этого англичанина.

Верхний стрелок доложил, что вся его группа развернулась и снижается, догоняя его самолёт.

Он не отдавал этого приказа, но они держались за ним, как будто всё было решено заранее.

И вдруг, почти одновременно, машины его группы начали сбрасывать бомбы. Те уходили в воду, поднимая белые фонтаны, и строй становился легче, ровнее, словно вся эта тяжесть была лишней с самого начала.

Они возвращались.

Девятый же самолёт его группы — его левый ведомый — не сумел.

По докладу стрелка он вспыхнул, задымил, резко клюнул носом и с четырёх километров долго падал сверкающим метеоритом, пока не воткнулся в море. Всплеск поднялся высокий, тяжёлый, почти как от взрыва, и сразу всё исчезло.

Бруно сжал штурвал так, что побелели пальцы.

— Сволочи, — процедил он почти беззвучно. — Английские сволочи.

Он ещё секунду смотрел туда, где только что был девятый, потом отвернулся. Смотреть было некуда и некогда — не сейчас.

Под ним на двух моторах еле держался в небе израненный самолёт, и каждая лишняя мысль сейчас стоила слишком дорого.

Он вёл эскадрилью домой и шипел от злости на себя, на своих слишком дисциплинированных ведомых, на придурков из прикрытия, прозевавших одинокий истребитель, на англичан, что сорвали вылет, на весь мир.

Девять вылетели. Семь возвращались домой целыми. Одного он уже точно потерял. И себя… про себя пока оставался очень большой вопрос.

— Доложите на базу, — сказал он штурману уже ровным голосом.