Без права на второй заход - Алексей Хренов

Сначала — просто точки. Потом — силуэты. Потом — целую стаю. Девять SM.79 «Спарвьеро» — трёхмоторные стрелы, тускло-оливковые, с серыми боками и разводами камуфляжа. Три тройки шли плотно и ровно, как на параде. А над ними, чуть выше и по бокам, мелькала россыпь помельче. Истребители прикрытия. Бипланы, «Фиаты», — подумал Лёха, последние бипланы в мире, пытающиеся доказать, что могут на равных спорить с современностью.

Их было штук шесть. А может, и все восемь. Лёха сбился со счёта.

— Нормальная такая одиночная цель, — пробормотал он в маску. — Самолётов пятнадцать. Не меньше. Беспроигрышная лотерея! Хорошо, что сегодня суббота: пятница, тринадцатое, было бы совсем уж козырно.

— «Контроль», Красному двадцать три, — Лёха нажал тангенту, — вижу девять бомбардировщиков с прикрытием, атакую.

Рация прошипела в ответ что-то невразумительное.

Итальянцы шли на высоте около четырёх километров и чувствовали себя почти как дома. Истребители висели чуть выше.

Кокс пока был выше всех, уваливаясь вправо, на встающее солнце.

— Как там фрицы делают? — спросил он вслух.

И сам себе ответил:

— Пикируют. Главное, чтобы крылья у птеродактиля не отвалились.

Он довернул машину, поймал блик на капоте и переложил свой «Харрикейн» в не очень крутое пике. Превышение было приличное — километра полтора. У его старого, видавшего виды, тканекрылого «Харрикейна» был один козырь: он был устойчив. В пике, на вираже, при обстреле — всё делал ровно, без сюрпризов. В отличие от его собственного вестибулярного аппарата.

Скорость поползла вверх. Ремни впились в плечи, мир за бортом превратился в размытое пятно. Внизу быстро росла стая, заполняя коллиматорный прицел.

Он выбрал ведущего.

И вдруг поймал себя на странной мысли:

«Почему они все напоминают откормленных хряков?..»

Мысль была совершенно не к месту.

Кокс коротко выдохнул, отбросил её и нажал на гашетку.

Глава 3

О вреде тарана и клубов

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

Бруно уже видел берег Мальты. Тёмные, почти чёрные скалы обрывались в море, а над ними, по склонам, расползались белые пятна домов — Валлетта — город и порт — цель, до которой оставалось совсем немного. Штурман, уткнувшись в планшет, негромко корректировал курс, и в этом спокойном, почти будничном голосе уже слышалось облегчение — долетели.

И в этот момент всё оборвалось.

Первая очередь прошла где-то рядом, сухо, зло, совсем не так, как трещат собственные пулемёты. Бруно даже не сразу понял, что это по ним. Вторая врезалась в левый мотор. Самолёт резко тряхнуло, двигатель вдруг захлебнулся, чихнул и выбросил густое, маслянистое облако дыма. Винт дёрнулся и остановился в нелепом положении, словно его схватили и задержали, а машину сразу повело влево, тяжело, настойчиво.

«Проспали», — мелькнуло у Бруно, и эта мысль была короткой, холодной, как укол.

Третья очередь пришлась в кабину.

Раздался резкий, неприятный треск — рвущегося дюраля, лопающегося плексигласа, визг осколков, и в этом шуме Бруно краем глаза увидел, как второй пилот, сидевший справа, дёрнулся, будто его ударило током. А потом его просто не стало. Не наклонился, не откинулся — исчез. Тело ещё держалось, ещё было здесь, но голова исчезла, и всё это в ту же секунду навалилось на штурвал, заливая приборную панель чем-то тёмным, густым.

Самолёт сразу клюнул носом и пошёл вниз, заваливаясь на крыло.

Бруно рванулся вперёд, с усилием оттолкнул мёртвое тело, которое мешало, цеплялось, не отпускало, чувствуя, как ладони скользят по чему-то липкому, и, перехватив штурвал, потянул его на себя, насколько хватало сил.

Самолёт не слушался.

Он падал.

Высота уходила стремительно, без всякой надежды остановить этот ужас — четыре тысячи, три с половиной, три, и с каждой секундой море росло навстречу, раздуваясь, занимая всё поле зрения, вытесняя небо.

Бруно рванул рычаг сброса бомб.

Один толчок, второй.

Самолёт вздрогнул, словно его отпустили, и с тяжёлым сопротивлением начал выходить из падения. Нос пополз вверх, медленно, неохотно, и Бруно буквально выдирал машину из этого провала, чувствуя, как она дрожит, как сопротивляется, как не хочет возвращаться.

Самолёт начал слушаться, тяжело, с запаздыванием, но слушаться, и Бруно, вытаскивая его из падения, вдруг увидел впереди движение — небо, только что пустое, снова ожило.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

— Муослини проклятые! — выдохнул Лёха, и сам не понимая, почему он вспомнил своего первого штурмана Кузьмича.

Он пикировал градусов под сорок пять, догоняя идущие внизу самолёты. Скорость росла, ремни впивались в плечи, и в этом грохоте мотора и свисте ветра он уже почти нажал на гашетку, когда к нему от бомбардировщиков вдруг потянулись огненные трассеры.

«Проснулись, козлы, — успел подумать Лёха».

Стрелки, видимо, наконец-то заметили хищника, падающего сверху, и теперь молотили в его сторону из всех стволов. Трассеры проносились мимо — где-то справа, где-то слева, несколько раз они чиркнули по крылу с громкими хлопками.

— Поздно пить «Боржоми», ребята, — прошептал Лёха, не отрывая глаз от прицела.

Ведущий был прямо по курсу, но левый ведомый на секунду идеально лёг в прицел, и Лёха, не сомневаясь, зажал гашетку.

Оба его авиационных «Виккерса» ожили, выплёскивая вперёд килограммы свинца. Пулемёты были сведены метров на триста, и очередь прошла точно через крыло и центроплан левого ведомого.

Самолёт вспыхнул яркой звездой, левое крыло треснуло и отвалилось, и он, бешено кувыркаясь, огненной кометой понёсся к воде.

Краем сознания Лёха удивился, как легко вспыхнул бомбардировщик.

«Наверное, бензин взорвался», — подумал он машинально и тут же отбросил эту мысль.

Он потянул штурвал на себя, загоняя ведущего в коллиматорный прицел, и снова зажал гашетку.

Очередь упёрлась в левый двигатель, и тот тут же вспыхнул, выплюнул шлейф дыма и встал. В какие-то доли секунды Лёха увидел, как очередь одного из пулемётов прошлась по кабине бомбардировщика — стеклянное крошево брызнуло в стороны, и самолёт клюнул носом.

В следующий момент горбатый бомбардировщик в серо-зелёных разводах исчез из виду, и Лёха принялся тянуть ручку на себя.

Мир стал сереть и походить на туннель: при больших перегрузках кровь отливает от глаз. На мгновение показалось, что сейчас он потеряет сознание. «Харрикейн» отзывался достаточно дубово — туго, с сопротивлением, — но всё равно плавно вышел из пикирования и полез