СМЕРШ - 1943. Книга 5 - Павел Барчук

и, если повезет, выцыганить у Тимошина укол обезбола. По блату, так сказать. В конце концов, он на моем состоянии разжился как минимум папиросами и бутылкой коньяка.

Тимошин оказался на месте. Стоило мне войти в госпиталь, он тут же нарисовался в коридоре, будто поджидал за углом. К счастью, уже без группы заинтересованных товарищей. То ли спор на жизнь и здоровье лейтенанта Соколова утратил актуальность в силу живучести объекта спора, то ли остальные доктора были заняты.

Военврач размотал бинты, удивленно хмыкнул. Вопреки опасениям, все оказалось не так уж плохо. Молодой организм брал свое, рана один черт затягивалась и даже начала заживать.

— Знаешь, Соколов, — Высказался хирург, когда перевязка была закончена, — Не будь я коммунистом и медиком, сказал бы — чудо какое-то. Идешь на поправку вопреки всем законам логики, физики и анатомии.

Я воздержался от комментариев. Рано радоваться, пусть сначала окончательно все наладится.

А вот кое-что другое спросил. О состоянии Савельева. Мне упорно не давал покоя тот факт, что майор в своем бредовом состоянии упоминал не одного человека, а несколько. Раз уж я в госпитале, чем черт не шутит, вдруг удастся задать пару вопросов.

Тимошин тяжело вздохнул, вытер руки жестким полотенцем.

— Плох твой офицер Генштаба. Прооперировали сразу. Знатно его, конечно, отметелили. Разрыв селезенки, ребра сломаны. С почками тоже беда. Жить будет, если инфекция не добьет и сердце выдержит.

— Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас.

Хирург бросил полотенце в специальный таз и с абсолютно серьезным выражением лица заявил:

— А мне нужно, чтобы у Гитлера случился инфаркт. Прямо сейчас. Как думаешь, возможно?

— Не смешно, товарищ военврач.

— Правда? — Тимошин небрежно дернул плечом, — А я как раз думал, вместе посмеемся. Какое поговорить? С ума сошел? Он под морфием! В полубреду. Ничего внятного не скажет.

Я поднялся с табурета, подошел к хирургу.

— Пять минут, доктор. Это очень важно.

Он несколько секунд задумчиво пялился в одну точку, думал. Затем хмыкнул, посмотрел на меня.

— Вот чем вы мне, контрразведчики, нравитесь, так это упрямством. Правда, в основном этим же и бесите. Ты не отстанешь, да, Соколов?

— Не отстану, — совершенно честно ответил я, — Если вы мне сейчас не поможете, выйду на улицу и найду способ проникнуть внутрь через окно. А это снова напряжение, растревоженная рана, кровотечение. Вы, как доктор, не можете допустить такого.

— Вот чертяка… — тихо хохотнул Тимоши. — Ладно, идем. Только учти, если майор тебе и ответит, то его слова надо делить на двое. Состояние такое. Может путать явь с бредом.

Мы вышли в коридор. Нужная одиночная палата находилась в самом конце. Стоило нам приблизиться, дорогу перегородил тот самый сержант, который сторожил «полуторку» в лесу. Видимо, их с Сидорчуком еще не сменили. Правда, Ильича нигде не было видно. Может на перекур вышел.

— Стой! Не положено, — хмуро заявил боец.

— Так это посторонним не положено. А я был в группе, которая привезла раненного офицера. Забыл?

— Не положено, — упрямо повторил сержант, — Приказ капитана Котова: никого не пускать. Вход разрешен только товарищу военврачу Тимошину.

Я оглянулся на доктора. Тот стоял за моей спиной и с интересом наблюдал за происходящим. Мне кажется, его сложившаяся ситуация изрядно веселила.

— Отличная память, боец. — Я кивнул сержанту, а потом ткнул пальцем в хирурга, — Это кто?

Бедолага растерянно посмотрел на доктора, перевел взгляд на меня и слегка растерянно ответил:

— Товарищ военврач Тимошин.

— Ну? А в чем тогда проблема? — в моем голосе появилось раздражение. Мол, чего ты мне мозги компостируешь, сопляк? — Товарищ военврач идет проверить больного. Я в сопровождении. Если ты не пустишь нас, то нарушишь приказ капитана Котова, который велел Тимошина пускать. Когда больному станет хуже, непременно данный факт сообщу капитану.

Часовой нахмурился. В его голове с натужным скрипом начали проворачиваться шестеренки. Он понимал, я его вроде как пытаюсь обвести вокруг пальца, но с другой стороны — реально, вот же Тимошин. Стоит и смотрит с ожиданием.

Ситуацию окончательно разрешил появившийся из соседней комнаты Сидорчук. Старший сержант держал в руке металлическую кружку, от которой вверх тонкой струйкой поднимался пар.

— О, лейтенант, а ты чего тут? — Удивился Ильич.

— Да на перевязке был. Заодно Котов велел проверить майора. Там, в Управлении, такая задница сейчас… — Я многозначительно посмотрел на Сидорчука, намекая на комиссию и разбор полётов, — А наш доблестный боец не хочет пропускать.

Не то, чтобы я соврал. Просто слегка исказил правду. К тому же, ничего страшного не произойдет, если даже Ильич скажет Андрею Петровичу про мою самодеятельность. Я и сам могу сказать. Завтра.

— Оставить, Гуляев, — скомандовал Ильич караульному. — Это лейтенант Соколов. Ты его уже видел. В лесу. Если говорит, что Котов послал, значит так и есть.

Наличие доктора, уверенность Сидорчука и некоторая неопытность самого сержанта сделали свое дело. Боец отступил в сторону. Мы с Тимошиным просочились в комнату. Хирург замер возле двери, кивнул в сторону кровати, на которой лежал прооперированный майор.

— Думаю, мне лучше не слышать, что ты будешь спрашивать, лейтенант. И что он тебе будет отвечать. Не готов хранить секреты контрразведки. Имей в виду, максимум пять минут.

Я молча прошел вперед, к койке. Выглядел Савельев, конечно, хреново. Бледный как полотно, дышит тяжело, со свистом. Опустился над офицером, осторожно тронул его за плечо.

— Товарищ майор. Очнитесь.

Веки Савельева дрогнули, открылись. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

Учитывая всю ситуацию в целом я решил обойтись без долгих вступлений и прелюдий.

— Их было двое? Кто второй?

Потрескавшиеся губы Савельева шевельнулись. Он что-то явно пытался сказать. Пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать хриплый шепот.

— Двое… Один бил… Второй… в тени… смотрел…

— Лицо видели?

— Нет… Всегда в тени… Молчал…

Майор закатил глаза и снова приготовился отключиться. Э, нет, дружок. Так не пойдет.

Быстро оглянулся на Тимошина. Доктор как раз увлеченно разглядывал выключатель на стене, честно отрабатывая в качестве мебели обещанные пять минут.

Я наклонился совсем близко, мягко положил руку на шею Савельева. Постарался своим же телом прикрыть это движение. Если Тимошин увидит мои манипуляции, сто процентов настучит по башке. Мой большой палец нащупал нужную впадину за углом нижней челюсти, прямо под мочкой уха. С силой вдавился в мягкую ткань.

Прости, майор, но та информация, которой ты владеешь, слишком важна сейчас. Тут уж не до гуманизма.

Этому жесткому фокусу меня научил тренер по боевому самбо. Именно там, под челюстью, проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Давление на этот узел вызывает пронзительную, бьющую током боль, которая гарантированно пробивает даже самую