Духолов - Виктор Ступников

Глава 3

Я поднял глаза.

Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.

В открытый проём, медленно и торжественно, как ладья на смотровом параде, выплыл наш дубовый кухонный стул. Тяжеленная мебель неспешно повернулась вокруг своей оси, будто проверяя, всё ли в порядке с миром, и зависла в воздухе, мягко покачиваясь.

Следом за стулом из окна выплыла моя сестра.

Мила, двенадцать лет, ростом мне по грудь, в синем будничном платье, босиком. Распущенные светлые волосы стояли над её головой пушистым нимбом, отдельно от тяготения, и в нимбе плясали голубые искры, потрескивая короткими сухими щелчками.

Босые пятки висели в полуметре над подоконником. Подол платья колыхался, словно сестра стояла по колено в невидимой воде.

Она увидела меня внизу, и лицо её озарилось чистейшим восторгом.

— Лука! — заорала Мила сверху, и от крика стул качнулся, как лодка на волне. — Ты только посмотри! Я летаю! По-настоящему! И стул со мной! Бабушка ругается, а он не падает!

— Не падает, — мрачно подтвердила бабка Звана с земли. — Я ей двадцать минут говорю: Милочка, опусти стул. А он не опускается. И она не опускается. И кошка наша, Лука, тоже сейчас полетит. Муська под лавкой когтями за доски держится, шерсть дыбом. Я такого у кошки отродясь не видела.

Я стоял с сумкой на плече и смотрел вверх.

У сестры был перевёрнутый Очаг. Болезнь такая. Одна на десять тысяч, может даже на сто. Велес за тридцать лет в ремесле встречал такое дважды, и оба раза дело кончилось плохо. Обычный Внутренний Очаг отталкивает мелких духов, как кожа отталкивает воду. У Милы он работал наоборот и тянул к себе каждую шальную тварь в округе. С каждым месяцем тянул сильнее.

И прямо сейчас он тянул её саму.

Я видел это без всякого духовного зрения, по простой геометрии. Десять минут назад, если верить бабке, сестра висела над полом кухни. Сейчас её пятки поднялись выше подоконника, а сама она сместилась к проёму, наружу, и под ней уже была высота второго этажа и утоптанная земля двора с воткнутыми в неё граблями.

Дух, который её держал, не умел держать. Он умел только тянуть, пока не наестся, а потом отпускал всё разом. Я видел такое с табуретками у соседей. Табуретка падала и теряла ножку. Здесь вместо табуретки была Мила.

— Мила, — окликнул я, держа голос ровным и скучным. — Лети-ка обратно в дом. Через окно, потихоньку.

— А я не умею обратно! — радостно сообщила сестра. — Я пробовала! Оно само решает, куда!

Стул рядом с ней качнулся и поплыл выше, к самому коньку крыши. Мила потянулась за ним, как привязанная, и поднялась ещё на ладонь. Голубые искры в её волосах затрещали чаще.

Бабка Звана издала горлом тихий звук и стиснула скалку обеими руками.

Я снял сумку с плеча, аккуратно положил на верхнюю ступеньку крыльца и пошёл к дому, на ходу прикидывая. Кричать нельзя, испуг кормит духа. Лезть на крышу и хватать — тем более, рывок кормит его вдвое. Оставалось то, что я умел лучше всего: убедить тварь, что в другом месте кормят сытнее.

— Ба, — сказал я через плечо. — Неси из погреба молоко. Парное, самое жирное. И блюдце. Бегом, но без топота.

Звана глянула на меня, на внучку над двором, развернулась и побежала в обход, к погребу, ступая с пятки на носок, как ходят по тонкому льду грузные люди. Скалку она так и не выпустила.

Я вошёл в дом, поднялся в сени и толкнул дверь на кухню.

Кухня жила в режиме невесомости. Под потолком висели три табуретки, медленно поворачиваясь, как подвешенные на невидимых нитках. Две чугунные сковородки парили над печью и тихо позвякивали боками.

Связка лука распустилась веером и плавала посреди комнаты, глиняный горшок с прошлогодним вареньем покачивался над столешницей. Кошка Муська, рыжая, толстая, с порванным в драках ухом, сидела под лавкой, держась за половицу всеми когтями сразу, и в её круглых жёлтых глазах я прочёл самый настоящий философский ужас.

Я прошёл к разбитому окну и выглянул. Мила висела в трёх шагах от проёма и в полутора над уровнем подоконника. До неё было не дотянуться даже с табуретки. Прыгать за ней означало в лучшем случае повиснуть на ней и оборвать обоих вниз.

Я сфокусировал зрение, уходя в то состояние, которое Велес называл духовным, а я по привычке держал в голове как «тёмную комнату». Контуры предметов поплыли, цвет ушёл в полутона.

Источник висел над левым плечом сестры. Крошечный сгусток голубовато-белого свечения размером с горошину, и от него во все стороны расходились тонкие нити, цепляясь за табуретки, за сковородки, за стул, за связку лука. И за Милу. На сестре нитей было больше всего, они оплетали её, как паутина оплетает севшую на неё стрекозу, и сгусток подтягивал их к себе короткими ленивыми рывками. С каждым рывком Мила поднималась на палец.

Перед глазами проступили золотистые буквы.

Обнаружен: Дух Статического Озорства (Редкость: Эхо).

Семейство: Электрические, подвид Шерстяной.

Повадки: липнет к носителям с активным Внутренним Очагом, кормится трением и эмоциями.

Состояние: перекормлен. Перенасыщение близко.

Внимание: при перенасыщении дух сбрасывает все удерживаемые объекты одновременно.

Я перечитал последнюю строку дважды.

Сбрасывает все объекты. Одновременно. Включая двенадцатилетнюю девочку на высоте второго этажа.

— Лука! — Мила болтала ногами над двором. — А я отсюда всю улицу вижу! И мельницу Прохора! Хочешь, рукой помашу?

— Не маши, — сказал я ровно. — Мила, у нас новая игра. Называется «замри». Кто первый пошевелится, тот неделю моет Муськину миску.

— Фу-у, — сестра сморщила нос, но руки прижала к бокам. — А ты тоже играешь?

— Я веду счёт. Висишь смирно, дышишь тихо, смеяться нельзя. Каждый смешок — лишний день с миской.

— А почему нельзя смеяться?

— Правила такие.

Объяснять, что её собственный восторг кормит тварь у её плеча, я не стал. Испуг кормил бы ещё лучше, и испуга я допустить не мог. Пусть это будет игрой до самого конца.

Снизу, из сеней, донеслись шаги бабки — старательные, на цыпочках, отчего половицы скрипели вдвое громче обычного. Звана внесла на кухню глиняное блюдце с отколотым краем и кружку, от которой тянуло свежим коровьим теплом.

— На, — выдохнула она. — Только блюдце верни целым.

— Верну дороже, чем взял.

Я поставил блюдце на лавку, вытащил нож и закрыл глаза. Под