Скальпель против магии - Аргус

— В моих или твоих штанах нашлись? Смотри у меня! Хорошо, — он положил их в карман жилета и прикрепил цепочку к специальной пуговице. В это время из больницы вышла переодевшаяся Дуняша. Она была необыкновенно хороша. Сейчас он смог рассмотреть ее получше. Дуняше едва исполнилось двадцать лет, и в её облике еще сквозила чистая, здоровая крестьянская порода, которую не успели вытравить ни больничная сырость, ни изнурительные ночные дежурства. Про таких в Тверской губернии говорили: «кровь с молоком». Лицо у нее было округлое, с мягкими, но четко очерченными скулами и легким румянцем во всю щеку, который разгорался каждый раз, когда доктор Зубов смотрел на нее слишком пристально. Глаза — большие, широко посаженные, цвета спелой лесной лещины, удивительно ясные и внимательные. В них не было привычной для местных простолюдинов забитости или глухого страха перед начальством; скорее — живой, цепкий ум и вечная готовность сорваться с места по первому приказу ее любимого начальника.

Предмет её тайной гордости были ее волосы — густая, тяжелая коса цвета спелой пшеницы, толщиной в хороший купеческий кулак. Когда Дуняша двигалась, коса мерно покачивалась по спине, доходя почти до пояса. Позже, по железному требованию Ивана Петровича, эту роскошь ей пришлось наглухо прятать под тугую белоснежную полотняную косынку, оставив на виду лишь чистый, упрямый лоб.

Роста Дуняша была среднего, но ладная, крепкая в кости. Сила в ней чувствовалась неженская — она могла в одиночку перестелить постель под тяжелым лежачим больным или удержать брыкающегося мужика во время перевязки. Её руки — с широкими ладонями и крепкими пальцами — сначала казались грубоватыми из-за постоянной стирки больничного белья в ледяной воде и чистки тазов щелоком. Но хирург потом быстро заметил, что двигались эти руки с удивительной, почти природной аккуратностью: Дуняша никогда не роняла склянки, не проливала микстуры и обладала редким даром легкого прикосновения, от которого затихали самые капризные пациенты.

До реформ Ивана Петровича Дуняша ходила в простецком холщовом сарафане поверх блеклой рубахи, подпоясанной узкой тесьмой, и стоптанных котах (кожаных туфлях без каблука). Сарафан вечно был забрызган то отваром ромашки, то каплями йода.

После «перерождения» доктора её облик радикально изменился. Зубов заставил её сшить из плотного отбеленного полотна закрытый, глухой фартук с нагрудником и нарукавниками, которые ежедневно вываривались в крутом кипятке. В этом наряде, строгом и непривычно чистом для грязного городишки, Дуняша стала похожа на вестника новой, непонятной эпохи.

Её манера речи — певучая, с легким тверским оканьем, но без лишней деревенской шелухи. Она моментально впитывала новые хлесткие термины Зубова. Позже, пока старый фельдшер крестился при слове «асептика», Дуняша уже наизусть знала, где на полке лежит корнцанг, а где — зажим Кохера, и подавала их хирургу, ориентируясь по одному лишь движению его бровей.

Но главное, что было в Дуняше — её абсолютная, почти религиозная верность доктору. Она помнила прежнего Зубова — слабого, затравленного парня, которого ей было по-человечески жаль. Но новый лекарь — с ледяным взглядом опытного Бориса Борисовича и повадками хозяина операционной — зажег в её душе совершенно иной огонь. Для нее он стал высшим авторитетом, человеком, который спорит с самими магами и побеждает смерть куском стали. Ради него она была готова хоть в ад спуститься, хоть руки до крови карболкой скрести, лишь бы доктор снова сказал своё скупое:«Молодец, Дуняша! Отлично сработали». Но все это было позже.

— Тебе говорили, Дуняша, что ты настоящая красавица? — спросил ее восхищенный лекарь.

— Говорили, и многие даже свататься хотели! — гордо ответила девушка, — только не любы они мне. А замуж только по любви пойду. И любить буду всю жизнь! — она в упор посмотрела на молодого человека.

— Твоему избраннику можно только позавидовать! — улыбнулся молодой человек.

— А вы не завидуйте со стороны, доктор, — Дуняша задорно вскинула подбородок, но её голос дрогнул, — возьмите… да и проверьте сами, каково это! — выпалила она, но тут же испугалась собственной смелости, густо покраснела и принялась усердно разглаживать складки на платье.

Иван Петрович на секунду замер и его привычная маска сурового, повидавшего виды хирурга чуть не исчезла. Внутри него в этот момент боролись двое.

Один — пятидесятипятилетний профессор Борис Борисович из двадцать первого века, циник, у которого за плечами были тридцать лет тяжелейшего брака, развод и твердое убеждение, что крутить романы с подчиненными на рабочем месте — это должностное преступление и прямая дорога к бардаку в операционной.

Второй — двадцатипятилетний Иван Петрович, чье молодое, здоровое тело тут же отозвалось на призывный взгляд Дуняши бешено застучавшим сердцем. Кровь ударила в виски, а по коже пробежала волна жара. Юный лекарь тайно вздыхал по этой девчонке, и сейчас его былая память буквально требовала сделать шаг вперед и обнять её за крепкую, ладную талию.

Лекарь замолчал идя рядом выгадывая пару секунд, чтобы подавить гормональный бунт молодого организма. Посмотрел на Дуняшу — та шла ни жива ни мертва, щеки пылали свекольным румянцем, а сильные пальцы так яростно терзали несчастное платье, что ткань трещала.

— Проверить, говоришь? — мягко, но с некоторой отеческой хрипотцой в голосе произнес хирург. Он остановился, повернулся к ней, подошел ближе и осторожно, одними кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя поднять голову.

Дуняша затаила дыхание, её лещиновые глаза распахнулись от испуга и сладкого ожидания.

— Ты девка редкая, Авдотья. Умница, красавица, и руки у тебя золотые, — тихо сказал хирург, глядя в её испуганное лицо. — Любому мужику за счастье будет такую жену в дом привести. И мне… ты тоже очень люба. Только видишь, какое дело…

Он отпустил её подбородок и они пошли дальше.

— Вчера я чуть не умер в кабаке. На том свете побывал, Дуняш. И вернулся оттуда совсем другим человеком. У меня сейчас в голове одна медицина, скальпели да микробы невидимые. Я войну магам объявил, земство против себя настрою. Больницу вот сейчас спалим… — он обернулся и невесело усмехнулся. — Вокруг меня сейчас щепки полетят, и искры начнут сыпаться. Опасно со мной рядом быть. Завтра меня Коллегия целителей сотрёт в порошок, и куда я тебя поведу? На каторгу в Сибирь?

Дуняша встрепенулась, краска сошла с её лица, уступив место упрямому, чисто тверскому выражению верности и преданности. Она сделала шаг к нему, сжав кулачки.

— Да хоть в Сибирь, Иван Петрович! Там тоже люди живут. И лекари хорошие