Мы придём из видений и снов - Яна Вуд

– Пусть так! – в отчаянье воскликнул Брон. – Но неужто ты не видишь, он хочет, чтобы ты убила его. Ему невыносимо жить с самим собой после всего. После того, как он потерял сыновей… Потому он и жаждет, чтобы ты сотворила напоследок самое страшное зло, запятнала кровавым отмщением себя и свое сердце. Подумай, в такой ли Фэй-Чар нуждается этот мир?

Хейта отчаянно стиснула пальцы.

– Не слушай его, – вкрадчиво зашептал Морд. – Лучше подумай о своем отце. Он любил Брона как родного сына, а Брон любил его как отца. Я же заставил племянничка разорвать его на части. Я проследовал за ним, как и мои сыновья, и все видел. Как твой отец уже не в силах был кричать, только глухо стонал, пока Брон лишал его одной конечности за другой. А про своего фамильяра он тебе не рассказывал? Я убил его. Велел сыновьям держать Брона на той же поляне. Заставил его смотреть, как я убивал. Как он рыдал! Бесхребетный слизняк! А когда сошел камнепад, родители Брона были еще живы, как и невеста твоего отца. Я спустился к ним. Они обрадовались, думая, что я хочу им помочь. Но я прикончил их. Как же жутко они кричали. Как сладко хрипели и дергались перед смертью…

Брон судорожно сглотнул. Хейта побелела так страшно, что со стороны могло показаться, что перед Мордом возвышалась не Чара, а нежить, поднятая из земли ему на погибель. Все горести и страдания, что обрушивались на нее раз за разом, – гибель отца, пытки у хоргов, гибель Гэдора – оседали, копились в ее душе подобно снегу на горных склонах. Но то, что сотворили с ней эти последние события, эти безжалостные слова, это чистосердечное признание в кровавых злодеяниях, которыми, судя по всему, Морд безумно гордился, превысило способность Хейты держаться и терпеть. Лавина пережитой муки и боли снялась со склонов и с одуряющей силой и скоростью устремилась вниз.

* * *

Брон не ведал, как удержать Хейту. Он понимал, что, вернее всего, и не сможет. Словам его она, судя по всему, не вняла. Он застыл, не ведая, что предпринять, а в следующий миг воздух точно ножом вспорол истошный безудержный крик.

Кричала Хейта. Это был нечеловеческий крик, он скорее походил на рев раненого зверя, бьющегося в предсмертной агонии. Лицо ее было перекошено от ярости и муки. Сердце в груди Брона разрывалось от боли за девушку. Он потянулся к ней, силясь ее удержать, но Хейта с силой опустила руки, и волшебный свет вырвался на свободу. Казалось, под пологом леса взорвалось драконье пламя. На краткий миг в лесу сделалось ясно, как днем.

Брон невольно зажмурился, боясь открывать глаза, предполагая, какая картина сейчас им представится. А когда все-таки открыл, совершенно оцепенел. На земле, закрыв голову руками и подтянув колени к груди, лежал Морд. Все тело его била частая дрожь от пережитого ужаса. По темному пятну на его штанах оборотень смекнул, что тот обмочился.

Дядьку окружал широкий круг выжженной травы и вздыбленной земли, точно ее взорвали чем-то изнутри. Со стороны могло показаться, что Морда не задело лишь чудом. Но Брон понимал, Хейта сделала это намеренно. Она направила силу не на оборотня, а по обе стороны от него. Что удержало ее в последний миг, оставалось только гадать.

Брон перевел взгляд на девушку. Она стояла напротив Морда и глядела на него мрачно, изящные тонкие руки ее все еще подрагивали.

– Ты заслуживаешь самой страшной участи, Морд, – наконец изрекла она. – И ты ее получишь. Но получишь по справедливости, по закону, без самосуда. Уверена, так бы хотел мой отец. И родители Брона. И прочие достойные люди и существа, чью жизнь ты оборвал из-за своей слепой ненависти, жажды крови и безумия. Человечность – вот то, что отличает и людей, и существ – всех – от чудовищ.

Вымолвив это, она глубоко вздохнула. Не так, словно с ее сердца упал камень, а так, точно разом обрушилась вся скала. Брон смотрел на Хейту с теплотой. Она мешалась с нежностью и восхищением. Ведь Хейта выдержала и не сломалась. После всего, через что ей удалось пройти, в роковой момент она выбрала правильный путь.

* * *

Хейта судорожно вздохнула и опустила руки. Она не знала, откуда в ней взялись силы произнести эти слова. И как она смогла совладать с собой и не превратить Морда в ворох догорающей плоти и костей. Она знала, что в том не только ее заслуга, но и заслуга Брона. Его присутствие рядом, его слова, желание защитить ее от самой себя – вот то, что уберегло ее от непоправимого.

Она хотела обернуться и сказать ему о том, но не успела. Оборотень вдруг с силой толкнул ее, и Хейта со всего маху растянулась на земле, ободрав пальцы о шершавые корни. Она тотчас приподнялась на локтях, отплевываясь от грязи, и приметила Грима.

Тот лежал на спине, не оборотень – груда изуродованной плоти, и, злорадно скалясь, глядел куда-то перед собой. Потом он уронил голову на землю и затих навеки. И только тогда Хейта оглянулась на Брона.

Голова его была опущена, точно он силился что-то разглядеть. И этим чем-то был длинный острый нож, почти полностью вошедший ему в грудь, аккурат там, где находилось сердце. Хейта оледенела, не в силах пошевелиться. Брон перевел на нее взгляд, опустошенный, недоумевающий, ноги оборотня подкосились, и он рухнул, не издав ни звука.

Окружающий мир, Морд и его сыновья – все разом перестало существовать. Хейта бросилась к оборотню на нетвердых ногах, спотыкаясь о корни, точно пьяная, и опустилась подле него на колени.

Взгляд ее лихорадочно заметался от его посеревшего лица к рукояти ножа в груди, из-под которого по рубахе уже растекалось зловещее кровавое пятно. Из груди Хейты вырвался судорожный стон. Руки ее дрожали. Лютый ужас сковал тело, лишив способности здраво мыслить, и она просто тряслась, как от лихорадки, не зная, что предпринять. Наконец, совладав с ужасом и дрожью, она положила липкие от пота пальцы на темную рукоять.

– Оставь, – прохрипел Брон. – Ты ничего уже не сможешь. Нож… в сердце.

– То есть… то есть как это «оставь»? – не своим голосом прокричала она. – Ты… за меня. Спас меня… а я «оставь»?! Я залечу!

Но оборотень стиснул ее пальцы до боли.

– Все получилось по заветам предков, – хрипло прошептал он. – Я не посрамил их память. Арх гируэ агрэм [17].

– Плевать мне на память и заветы! –