Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

когда человек вырабатывает достаточный вкус, чтобы на что-то смотреть, – горько вещал он, – он уже либо близорук, либо страдает галлюцинациями. В первом случае он ничего не заметит, а во втором – никому не расскажет. Парад проходит мимо.

– Тогда зачем нужны музеи?

– Милая девушка! То, что бывшая невеста истинного творца способна сказать такое, говорит о мимолетности ваших отношений…

– Как можно! – прервала она. – В приличных кругах это называется партнерством.

– Хорошо, – уступил он, – «партнерства». Но музеи отражают прошлое, которое мертво, и настоящее, которое ни на что не обращает внимания, и переносят культурное наследие вида в будущее, которое еще не рождено. Это роднит их с храмами.

– Я никогда об этом так не думала, – проговорила она. – Довольно красивая мысль. Вам стоило бы стать учителем.

– За это слишком мало платят, однако эта мысль меня утешает. Пойдемте же, устроим еще один набег на холодильник.

Они лакомились последними эскимо и обсуждали «Ахиллеса павшего», сидя под большим мобилем, напоминавшим исхудавшего осьминога.

Смит рассказал ей о других своих выдающихся проектах и о мерзких критиках, сварливых и анемичных, которые поджидали жертв в воскресных выпусках газет и ненавидели жизнь. А Глория, в свою очередь, рассказала ему о своих родителях, которые знали Арта и знали, почему он ей не пара, и об их значительном богатстве, в равной степени зиждившемся на древесине, недвижимости и нефти. Он, в свою очередь, погладил ее по руке, а она, в свою очередь, медленно моргнула и еленистически улыбнулась.

– Вы знаете, – сказал наконец Смит, – сидя день за днем на своем пьедестале, я часто думал: быть может, мне стоит вернуться и совершить еще одну попытку пронзить бельмо на глазу публики… быть может, если бы я был материально обеспечен и мог не тревожиться о таких вещах… быть может, если бы я нашел достойную женщину – но нет! Ее не существует!

– Продолжайте! Умоляю, продолжайте! – воскликнула она. – В минувшие дни я тоже часто думала, что, возможно, другой художник сможет извлечь из меня это жало. Возможно, творец красоты сумеет изгнать отраву одиночества… Если мы…

* * *

И тут маленький уродливый человечек в тоге прочистил горло.

– Все так, как я и боялся, – объявил он.

Он был худ, морщинист и неопрятен; мучим язвой желудка и избыточно желчен. Он устремил на них обвиняющий палец.

– Все так, как я и боялся, – повторил он.

– К-кто вы? – спросила Глория.

– Кассий, – ответил он. – Кассий Фицмуллен, художественный критик – бывший – далтонской «Таймс». Вы намереваетесь дезертировать.

– А вам-то какая забота, что мы отсюда уйдем? – спросил Смит, напрягая мышцы Поверженного гладиатора-полузащитника.

Кассий покачал головой:

– Забота? Если вы сейчас уйдете, это поставит под угрозу наш образ жизни. Если вы уйдете, вы наверняка станете творцом или преподавателем искусства – и рано или поздно, словом или жестом, знаком или бессознательным намеком, вы расскажете о том, что подозревали все это время. Последние несколько недель я подслушивал ваши разговоры. Вы знаете – теперь-то уж наверняка – что сюда в конце концов приходят все художественные критики, чтобы провести свои последние дни, потешаясь над тем, что они ненавидели. Поэтому число римских сенаторов так и увеличилось за последние годы.

– Я подозревал, но никогда не был уверен.

– Подозрения достаточно. Оно смертоносно. Вы должны быть осуждены.

Кассий хлопнул в ладоши.

– Приговор! – провозгласил он.

В зал вошли другие древние римляне – процессия сутулых свечей. Они окружили влюбленных. Источая запах пыли, и пожелтевших газет, и желчи, и времени, старые критики нависли над ними.

– Они хотят возвратиться к человечеству, – объявил Кассий. – Они хотят уйти и унести с собой свое знание.

– Мы никому не расскажем, – слезно пообещала Глория.

– Слишком поздно, – ответила одна из темных фигур. – Вы уже внесены в Каталог. Смотрите! – Он достал экземпляр Каталога и зачитал: – «Номер 28, “Скорбящая Гекуба”. Номер 32, “Поверженный гладиатор”». Нет! Слишком поздно! Начнется расследование.

– Приговор! – повторил Кассий.

Сенаторы медленно опустили вниз большие пальцы.

– Вы не можете уйти.

Смит усмехнулся и стиснул тунику Кассия в могучей скульпторской хватке.

– Маленький человечек, – сказал он, – как же ты собираешься нас остановить? Одного крика Глории хватит, чтобы призвать сюда сторожа, который поднимет тревогу. Одного моего удара хватит, чтобы лишить тебя сознания на неделю.

– Мы выключили слуховой аппарат сторожа, пока он спал, – улыбнулся Кассий. – Критики не лишены воображения, уверяю вас. Отпусти меня, или пожалеешь.

Смит усилил хватку.

– Попробуй сделать хоть что-нибудь.

– Приговор, – улыбнулся Кассий.

– Он современен, – сказал один из критиков.

– Следовательно, у него католические вкусы, – продолжил другой.

– Христиан отдают львам! – объявил третий, хлопнув в ладоши.

И Смит отшатнулся, напуганный тем, что, как ему показалось, задвигалось в темноте. Кассий высвободился.

– Вы не можете так поступить! – воскликнула Глория, закрыв лицо руками. – Мы – из древнегреческого периода!

– В Греции жить – римский обычай любить, – хихикнул Кассий.

Их ноздрей достиг кошачий запах.

– Как вы… здесь?.. Лев?.. – спросил Смит.

– Разновидность гипноза, известная лишь представителям нашей профессии, – сообщил Кассий. – Бо`льшую часть времени мы держим зверя парализованным. Вы ни разу не задавались вопросом, почему в этом музее никогда не было краж? О, попытки предпринимались, уверяю вас! Мы оберегаем свои интересы.

* * *

Худой лев-альбинос, обычно спавший у главного входа, медленно вышел из тени и издал рык – однократный и громкий.

Когда огромный кот медленно направился к ним, Смит загородил собой Глорию. Он бросил взгляд в сторону Форума, и тот оказался пустым. Вдали затихал звук, похожий на хлопанье крыльев целой стаи лысых голубей.

– Мы остались одни, – отметила Глория.

– Бегите, – велел ей Смит, – а я попытаюсь его задержать. Выберитесь отсюда, если сможете.

– И бросить вас? Никогда, мой дорогой. Вместе! Сейчас и навсегда!

– Глория!

– Джей Смит!

В этот момент зверю пришло в голову прыгнуть, что он немедленно и сделал.

– Прощайте, моя милая.

– Прощайте. Один поцелуй перед смертью, молю вас.

Лев завис высоко в воздухе, издавая здоровый кашель, зелено блистая глазами.

– Хорошо.

Они обнялись.

Луна, высеченная в форме кошки, этой самой бледной из всех тварей земных, висела над их головами – висела высоко, висела угрожающе, висела долго…

Она начала извиваться и бешено рассекать воздух когтями в том промежуточном пространстве между полом и потолком, для которого архитектура не придумала конкретного названия.

– М-м! Еще один поцелуй?

– Почему бы и нет? Жизнь сладка.

На неслышных ногах пронеслась минута; ее преследовала другая.

– Послушайте, а что задерживает этого льва?

– Я, – ответил мобиль. – Вы, люди, не единственные, кто ищет убежища среди реликвий вашего мертвого прошлого.

Голос был тонкий, хрупкий, словно говорила особенно занятая эолова арфа.

– Не хочу показаться излишне любопытным, – сказал Смит, –