Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

– Возвращайтесь домой, – сказал он, и они снова очутились в Святилище, и он сделался прежнего роста, а в стене снова раздвинулась дверь.

Две оставшихся пушинки с трудом поднялись.

– Вы растратили, свое время, свой мир… – прогудели они, – и ты, единственный, кто остался. Действия, твоего вида, неоправданны, и единственный памятник, ему, это безответственно, уничтоженная, им жизнь.

– В этом, – ответил он, – мы подражаем вселенной. Мы забираем! Но оглядитесь вокруг… в этой огромной пепельнице должна найтись яркая частичка пепла. – Он яростно жестикулировал. – Здесь должно быть что-то, что нас оправдывает! Ищите! – Он попытался раздавить ладонями свой череп, но не преуспел. – Убирайтесь отсюда! Оставьте меня! Уходите…

Дверь закрылась за ними, издевательски ему подмигнув, и он поразил ее молнией.

Крики не умолкали.

II

…Владения тьмы далеки. Далеки…

Он услышал крик.

Он узнал собственный голос.

Он проснулся.

…Далеки… Послы пушинок просят… владений света… принять…

Слова менялись, и он знал.

Он слушал подушку и извращал слова, он слышал слова и искажал их смысл; он действовал и бездействовал, он отчасти бодрствовал, а отчасти – спал.

Он знал.

– Скажи им, чтобы убирались! – рявкнул он. – Почитай мне!

Он знал.

…Длинная история о женщине по имени Анна и мужчине по фамилии Вронский.

…Поезд несся на него, извергая черные знамена гоблинских туч и трубя боевой клич динозавра, и он знал…

Он ухватился за свет.

– Разорвать ментальную связь!

Поезд исчез, и он остался один, дрожащий, знающий.

Он производил пот быстрее, чем диван успевал его впитывать. Океаны отхлынули, обнажая отмели его памяти.

Он закрыл лицо руками.

– Это ты убрала всю кровь?

– Да, – ответила подушка.

– А ее тело?

– Его больше нет. Ни следа, ни частички.

– Почему она так поступила?

Подушка не ответила.

– Почему она пришла сюда истекать кровью? – настаивал он.

– Потому что не могла ни уйти, ни остаться, так же, как и ты.

– Как давно это случилось?

– Семь лет, три месяца и тринадцать дней назад.

Что-то обжигающее потекло из трубочки, и он его проглотил.

– А пушинки были настоящими или частью терапии?

– И тем, и другим.

– И я на самом деле убил одну из них?

– Да.

– Когда?

– Вчера исполнилось две недели.

– Мне плохо.

– Нет, тебе уже лучше.

Ему было плохо.

Подушка загудела, постель завибрировала, и ему снова стало тепло и сухо. Подушка щелкнула.

– Послы пушинок просят их принять.

– Так ты все-таки разбавляла мою выпивку?

– Да.

– Впусти их, – сказал он.

III

Он смотрел в комнату, которую запечатал в тот день, семь лет назад… Теперь стена была расплавлена.

Лен вернулся, пахнущий временем и пространством, и не сказал ни слова – только бросил на него долгий взгляд побитого пса, прежде чем ударить, – а когда он очнулся, Лена уже не было, и двух зубов у него во рту тоже не было, и он давился одним из них, так что он выпил, снова попробовал оттереть коричные анемоны у бассейна, и выпил, потом немного поплакал, выпил, отнес ее на диван и помолился, снова поплакал, выпил, запечатал комнату, очнулся, все было хорошо, руки болели от мощных струй воды, а подушка читала ему «Люсидаса», и он позавтракал яичницей-болтуньей с тостами, и все было хорошо, да.

Он потребовал ментального контроля.

Огромная, яркая, дикая белая лилия пробила пол комнаты и распустилась над диваном, ванной и столиком, а в стене напротив раздвинулась дверь, и сквозь нее прошли пу шинки.

Он улыбнулся им.

– Привет, пушинки.

А они все входили и входили, и Святилище переполнилось пушинками, и он улыбнулся, и кивнул, и они встали перед диваном.

Он отступил и сел на край дивана.

– Вы пришли, – сказал он, – терзаемые голодом и жаждой правосудия.

– Чего, ты хочешь? – спросили они.

– Ничего, – ответил он.

Было тихо. Пушинки поймали его, будто бабочку, в желтые сети зрения.

– А чего хотите вы? – спросил он.

– Почему, ты, убиваешь нас? – спросили они.

– Это был не я, – ответил он, – а мое безумие. Мне жаль.

– Если ты, – сказала пушинка, – уйдешь, – сказала пушинка, – все, – сказала пушинка, – будет, хорошо, – сказала пушинка.

– Если ты, – пауза, – останешься, – сказала другая, – тебе придется, – сказала другая, – умереть, – сказала самая крупная.

– Бесполезный, – сказала еще одна, – уродец!

– Очень хорошо, – вздохнул он, – очень, очень хорошо.

– Кем бы я ни был, как бы я ни поступал, – сказал он им, – читайте Землю, изучайте Землю, и судите нас справедливо за то, что мы с ней делали, когда здесь жили. Я не образцовый представитель своего вида – разве что, быть может, его недостатков. Я растратил несколько жизней, доказывая, что жизнь никчемна, и лишь сейчас решил, что был не прав.

Он помолчал, огляделся и спросил:

– Если я оставлю вам Землю, что вы сделаете с творениями человеческих рук?

– Сожжем их, – прожужжала одна пушинка.

– Похороним их, – прогудела другая.

– Заменим их, – пропела третья.

– Простим их, – просвистела четвертая, – за то, что они существуют.

Остальные посмотрели на нее и издали странные звуки. Смех?

– Кто ты? – спросил он.

– Шут, – ответила ванильная пирамида. – Я осмеиваю, наших лидеров.

– Кто ты? – спросил он пушинку, заговорившую первой.

– Первый, среди равных.

– А ты? – спросил он вторую.

– Второй.

– А ты?

– Третий.

– И с Шутом вас четверо. Хорошо! – Он засмеялся. – Комический король снежков, я приветствую тебя!

* * *

Он поклонился. Второй осторожно протянул к нему мандибулу.

Он не двигался, пока ее острие не оказалось возле самой его шеи. Тогда он выпрямился и ухватил ее правой рукой.

– Простите, сударь; я вас оскорбил. – Он поморщился. – Мой поступок, задевший вашу честь, природу, чувство, – я это заявляю, – был безумьем.

Рука и мандибула неподвижно застыли, и свет начал меркнуть. Когда в комнате воцарилась абсолютная тьма, снова послышалось жужжание. Затем все стихло, и он продолжил:

– Отрекшись от умышленного зла, пусть буду я прощен великодушно.

Вновь вспыхнул свет – но от мгновенно возникших факелов, которые, как грибы, выросли в черных от сажи кирпичных нишах. Пять или шесть десятков ярко наряженных людей толпились в затененном павильоне зала. Его диван преобразился в трон, и на нем сидел бородатый человек в тяжелой пурпурной мантии и золотой короне.

Стены надели грубо сотканные яркие аллегории, головы истребленных хищников и топоры с дымными телами и ржавыми глазами. Ночь поднялась футов на двадцать или тридцать вверх и повисла там, пуская по швам стен ручейки темноты.

На нем были черные штаны и белая рубашка с расстегнутым воротом, волосы его были – вороненое зеркало, а небесного цвета глаза вмещали в себя более смуглого человека, руку которого он все еще сжимал.

«Скажи это!» – мысленно пожелал он.