"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Если заказчик действительно он… Если он предал мою невесту… Я казню его собственноручно.

В поднятых на отца глазах стоял лед.

— На родство не посмотрю. Вырву сердце.

Петр удовлетворенно кивнул. Жестко. По-державному.

— Добро. Однако сначала его нужно достать. И сделать это чисто, без большой крови на Урале. Нам нужен металл, а не гражданская война.

Взгляд царя сместился на меня.

— Инженер, ты предлагал хитрость. Излагай.

Взяв со стола перо, я задумчиво повертел его в пальцах, выстраивая схему операции.

— Лобовой штурм исключен. Де ла Серда превратит завод в крепость: поднимет рабочих, вооружит казаков. Демидов, не зная правды, может вступиться за начальника охраны. Итог: сожженные заводы, кровавая баня и сбежавший преступник.

— Выманить, — подхватил Ушаков. — Но как? Старик тертый, поймет, что провалился.

— Существует лишь одна наживка, которую он проглотит, — я посмотрел на Алексея. — Слабость, перевешивающая и страх, и фанатизм.

— Изабелла?

— Именно. Его дочь.

Перо вернулось на сукно.

— Мы отправим письмо. От её имени. «Отец, приезжай. Свадьба. Царь дал благословение. Хочу, чтобы ты вел меня к алтарю».

— Не поверит, — скептически качнул головой Меншиков. — Он знает про промах стрелка.

— Он знает о промахе, но не знает, что мы вышли на заказчика. Может считать, что Муромцев погиб или молчит. А письмо… Письмо даст надежду. Шанс вернуться в игру, втереться в доверие и завершить миссию. Или просто увидеть дочь перед бегством.

— Рискованно, — нахмурился Ушаков. — Он может прибыть не один, а с конвоем.

— Пусть едет. Здесь, в Петербурге, мы его возьмем. Тихо. Без пыли и шума.

Алексей молчал, изучая свои ладони.

— Изабелла… — прошептал он. — Писать должна она?

— Безусловно. Ее почерк. Ее стиль. Только так он поверит.

Алексей вздрогнул, словно от озноба.

— Предлагаешь выманить обманом?

— Предлагаю спасти Империю, — отрезал я. — И покарать преступника.

— Но она не знает! — воскликнул Алексей. — Для неё он герой! Если я скажу: «Твой отец хотел меня убить, помоги заманить его в капкан»… Она сойдет с ума.

— Или предупредит его, — хладнокровно вставил Ушаков. — Существуют условные знаки. Одно лишнее слово, неправильная запятая — и он поймет: «Дочь в опасности». Тогда мы его больше не увидим.

Алексей застыл. Логика главы Тайной канцелярии была убийственной.

— Значит… — он судорожно сглотнул. — Она не должна знать.

— Поясни? — нахмурился Петр.

— Она останется в неведении, — голос Алексея налился металлом. — Мы разыграем спектакль. Я скажу, что уговорил тебя, отец. Что гнев сменился милостью, и ты позволил ему приехать на свадьбу. Она поверит. Будет счастлива. Напишет так, что камень заплачет.

— Хочешь использовать её втемную? — уточнил я. — Использовать её любовь как капкан для отца?

— Выбора нет, — ответил Алексей, и в его глазах плеснулась та самая бездонная чернота, пугавшая меня раньше. — Я спасаю государство. И я спасаю её. Правда убьет её сейчас. А так… У нас будет время. Возьмем его, допросим. И тогда я решу.

— Что решишь?

— Судьбу обоих.

Он подошел к столу.

— Я сам поговорю с ней. Сегодня. Легенда готова: хочу помириться с тестем, видеть семью в сборе. Письмо будет.

Петр посмотрел на сына с неожиданным уважением.

— Жестко, Алеша. Но верно. Политика — дело грязное. Порой приходится пачкать руки, чтобы сохранить голову на плечах.

— Знаю, отец.

Алексей повернулся ко мне:

— Учитель, организуй всё. Гонца, охрану. Почта уйдет завтра.

— Будет исполнено.

Алексей покинул кабинет. Спина прямая, походка твердая. Он шел лгать женщине, которую любил больше жизни. При этом надо было лгать виртуозно и вдохновенно, чтобы спасти её саму, уничтожив при этом её семью.

Глава 7

Игнатовское плавилось в июльском мареве. Раскаленный воздух кабинета консервировал запахи сургуча и старой бумаги. Сквозь распахнутую раму доносился монотонный, сверлящий мозг скрежет кузнечиков, перекрываемый далеким, едва различимым визгом деревенской детворы, спасающейся от зноя в реке. Эта идиллическая пастораль усыпляла бдительность, мешая процессору в моей голове обрабатывать данные. Сметы угольных поставок на уральские заводы, разложенные на дубовой столешнице, требовали внимания, однако цифры в ведомостях упорно расплывались, превращаясь в бессмысленные каракули.

Жалобный скрип дверных петель выдернул меня из полудремы. На пороге, тяжело опираясь о косяк, замер Алексей. Свежий, приобретенный на маневрах загар не мог скрыть бледности его лица, а тонкая батистовая рубаха, потемневшая от пота, липла к телу, будто царевич только что отмахал добрую версту бегом, спасаясь от погони. Прическа сбилась.

Он прошел и упал в кресло напротив, с шумным выдохом откинув голову. Система его самоконтроля, которую я так тщательно выстраивал, явно дала критический сбой.

— Сил моих нет, — прохрипел он, забыв о политесе. — Не выходит, Учитель. Пытался. Смотрел на нее… и язык к зубам прилипал.

Я аккуратно положил перо поверх бумаг. Ситуация скверная. Утром кортеж Алексея доставил Изабеллу в усадьбу — официально для визита к Анне, обсуждения фасонов и женских сплетен за чашкой китайского чая. Истинная же цель, скрытая за фасадом светской любезности, заключалась в другом.

— Итак, — выдохнул я. — Где она?

— В восточном флигеле, у Анны. — Он неопределенно махнул рукой. — Чаевничают. Смеются так, что здесь слышно. Изабелла сияет, словно мы уже обручены и приехали праздновать. В то время как я… прибыл, дабы принудить ее к предательству родного отца.

Закрыв лицо ладонями, Алексей застонал:

— Гляжу в эти доверчивые глаза и вижу, как собственноручно убиваю ее. Медленно, слово за словом.

Поднявшись, я наполнил стакан водой из запотевшего графина. Жидкость с бульканьем ударилась о стекло.

— Пей. — Мой голос звучал, как приказ. — Это спасение. Альтернатива — смерть. Если мы не нейтрализуем де ла Серду сейчас, его удар придется по тебе. Или по ней. В твоем уравнении нет других данных, и ты это прекрасно понимаешь.

— Понимаю! — выкрикнул он, резким движением отшвырнув предложенный стакан. Вода темным пятном расползлась по ворсу персидского ковра. — Однако легче от этого знания не становится! Ощущаю себя… Иудой, продающим за тридцать сребреников.

— Ты Наместник, а не институтка, — жестко оборвал я его истерику, придвигая стул. — Чистоплюйство — роскошь, недоступная правителям.

Уложив перед ним чистый лист плотной гербовой бумаги, я обмакнул