"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

и распри должно предать забвению. Пусть явится. На торжество. Желаю видеть его, пожать руку. Он старый вояка, достойный уважения, несмотря на былые обиды между Смирновым и им».

Изабелла судорожно вздохнула, прижав руки к корсажу. По щекам покатились слезы облегчения.

— Неужто правда? — она метнула взгляд на меня, ища подтверждения. — Вы действительно сняли опалу? Позволите ему переступить порог?

Растянув губы в благожелательной улыбке, я кивнул:

— Истина, Изабелла. Твой отец — служака честный, хоть и упрямый. Мы оба погорячились тогда. Буду рад принять его здесь, в семейном кругу, без чинов.

— А Государь? — надежда в ее голосе звенела, как натянутая струна.

— Его Величество одобрил, — соврал я, не моргнув глазом. — Более того, обещал подыскать должность сообразно чину. Опыт у него колоссальный, негоже такому таланту пропадать в глуши. Может, Адмиралтейство, а может, и новые верфи.

Изабелла закрыла лицо ладонями, плечи ее затряслись в рыданиях от счастья.

— Santa Maria… Какое благословение! Папа… он увидит меня в белом! Он будет рядом!

Она обвила шею Алексея руками, осыпая его лицо поцелуями, смеясь сквозь слезы.

— Ты святой, Алеша! Ты сотворил чудо! Я верила, я знала, что твое сердце растопит любой лед!

Наблюдая за этой сценой, я чувствовал себя хирургом, который ампутирует конечность без наркоза, уверяя пациента, что это лечебный массаж. Анна окаменела, превратившись в соляной столб. Интеллект моей жены позволил ей мгновенно сложить разрозненные картинки: мы используем дочернюю любовь как наживку для капкана.

— Белла, — Алексей мягко, но настойчиво отстранил ее. — Есть нюанс.

— Какой?

— Петр Алексеевич настаивает на деликатности. Дабы твой отец не счел приглашение приказом или, упаси бог, принуждением. Он гранд, гордость у него в крови. Мы обязаны позвать его так, чтобы он осознал: его ждут как родного, а не как подданного.

Царевич извлек из кармана сложенный вчетверо лист.

— Я набросал… черновик. Чтобы соблюсти политес.

Изабелла выхватила бумагу, пожирая глазами текст.

— «Дорогой папа…» — читала она, всхлипывая. — «…мамин крест…». Ох, Алеша, ты запомнил! Ты помнишь про нашу реликвию!

— Разумеется. Этот символ обязан быть на тебе у алтаря.

— Я напишу! Сию же минуту!

Подойдя к секретеру красного дерева, я придвинул стопку гербовой бумаги и проверил заточку пера.

— Прошу, — пригласил я жестом. — Пиши собственноручно. Он должен узнать почерк.

Изабелла опустилась на стул, расправляя складки платья. Перо нырнуло в чернильницу.

Анна, преодолев оцепенение, подошла к девушке и положила ладонь ей на плечо. Жест поддержки и молчаливого соучастия.

— Пиши, девочка, — произнесла она тихо. — Доставь отцу радость.

Я перехватил взгляд жены. В нем было понимание тяжести ноши. Она встала в строй, приняла этот грех на свой баланс, разделяя ответственность.

Тишину будуара нарушал агрессивный скрежет гусиного пера. Изабелла строчила быстро, размашисто, вкладывая в начертание букв всю неизрасходованную энергию любви. Бумага впитывала чернила и нашу ложь с одинаковой готовностью.

— «…привези его сам…» — шептала она, выводя завитки. — «…я жду тебя…»

Поставив размашистую подпись, она схватила песочницу и щедро присыпала еще влажные строки мелким песком.

— Готово, — она протянула письмо Алексею, ее глаза сияли фанатичным блеском. — Отправь немедля! Самого быстрого гонца!

— Полетит птицей, — пообещал Алексей, принимая конверт. Пальцы его дрогнули, коснувшись бумаги, словно та была отравлена.

— Gracias! Спасибо!

Она вновь бросилась ему на шею.

Покидая флигель, мы словно вынырнули из глубоководного батискафа. Солнце по-прежнему заливало мир светом, правда спектр восприятия сместился в серые тона.

На крыльце я притормозил. Анна вышла следом, прикрыв за собой дверь. В ее глазах застыл вопрос.

— Какова его участь? — спросила она прямо.

— Допрос с пристрастием, — ответил я, глядя на горизонт. — Далее — трибунал. Решение за судьями.

— Судьи… — она горько усмехнулась, поправляя локон. — Свой внутренний суд вы, Петр, уже провели. Но я принимаю это. Такова цена.

Она сжала мою руку — короткое, сильное пожатие союзника.

— Ступай. Заканчивай. Я останусь здесь, буду улыбаться, пить чай и обсуждать кружева. Кто-то должен удерживать фасад, пока вы подрываете фундамент.

Я вздохнул.

Алексей ждал у подножия лестницы, нервно комкая письмо.

— Идем, — скомандовал я. — Передадим пакет курьеру Ушакова.

Мы двинулись к воротам, где уже переминались кони тайной канцелярии. Пружина капкана взвелась. Изабелла собственноручно, с любовью и тщанием, заложила приманку. Теперь оставалось лишь ждать, когда зверь выйдет на след.

Через десять минут желтое облако, поднятое копытами жеребца, медленно оседало в дрожащем мареве, пока всадник превращался в едва различимый пиксель на горизонте. Точка невозврата была пройдена.

Мой внутренний хронометр начал обратный отсчет, подчиняясь жесткой, неумолимой логистике восемнадцатого века. Сменные лошади, ямские станции, галоп на износ — курьерская сеть работала на пределе, сжимая время, но география брала свое. Урал в нынешних реалиях — другая планета. Тайга, горные кряжи, размытые тракты.

Две недели на передачу сигнала. Затем — инерция человеческого фактора: старому графу потребуется время на передачу дел и сборы каравана. И еще две недели на обратный пинг.

Месяц. В худшем случае — полтора. Временной лаг, который предстояло пережить.

Алексей направился в цеха, что-то бормоча про какую-то проверку. Видать, просто хотел побыть один. Вернувшись в дом, я ощутил, как спертый воздух кабинета обволакивает легкие.

Природа буйствовала. Пока мы плели сети интриг, поля наливались тяжелым золотом ржи, а в перелесках краснела земляника. Геополитика же встала на паузу. Турки перешли в режим пассивного наблюдения. Европа затаила дыхание, ожидая обновления статуса. Дипломатические депеши летали по континенту, шпионы рыли землю, хорошо, что артиллерия молчала.

Наступило странное, тягучее безвременье.

Завод в Игнатовском работал на износ. Конвейер продолжал выдавать броню, в цехах собирали новые «Шквалы». Мастера сейчас вели неспешные беседы о видах на урожай. Им, наивным, казалось, что кризис-менеджмент завершен, барин вернулся, гайки подкрутил, и теперь наступит эпоха процветания.

Они не знали, что для нас настоящий ад только загружался.

Алексей деградировал на глазах. Его визиты стали ежедневным ритуалом: формально царевич инспектировал верфи на Охте и утверждал чертежи, фактически же — искал убежища от собственной совести. Вваливаясь в мой кабинет, он швырял плащ на диван, падал в кресло и глушил вино как обезболивающее, не чувствуя букета.

— Это ошибка, Петр Алексеевич, — произнес он однажды, гипнотизируя пустой бокал. — Рассудок отказывает. Вчера она советовалась насчет покоев для отца. Мечтала о светлой горнице с окнами в яблоневый