Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Это всё — было мне. Мой город. Мои улицы. Мои люди. Моя работа. Моя семья.

И — я был готов. Для того, что завтра. Для второго тура.

Дрожки повернули к дому Стрешнева. К моему дому. В окнах второго этажа ещё горел свет — значит, Анна ещё не легла, или Прохор оставил лампу в прихожей, чтобы мне не входить в темноту.

Я был готов.

Глава 23

Я вернулся в кабинет около полуночи.

Дом уже спал. Анна — у себя, Николай — у себя, Глафира — в своей каморке за кухней, Прохор — в передней на диване (он с семидесятого года спал в передней, чтобы слышать ночные стуки, и никакие мои уговоры перебраться в комнату для прислуги не помогали). Дуняша — у себя. Ерофей — в каретном сарае, при лошадях, как всегда.

Только я — не спал.

Я зажёг свечу на столе — не ту, что горела вечером, а свежую, тонкую, из стеариновых, которые Глафира покупала у Морозкина. Закрыл дверь кабинета. Задвинул щеколду — ту самую щеколду, которой никогда раньше не пользовался, и про которую впервые вспомнил, что она вообще есть.

Подошёл к шкафу. В нижнем отделении — под стопкой старых чертежей и подшивок «Московских ведомостей» — стояла шкатулка.

Деревянная, тёмная, с инкрустацией из светлого дерева в виде цветочного орнамента. Покойная Елизавета Семёновна, я знал из дневника, получила её в подарок от матери в день свадьбы — двадцать первого октября тысяча восемьсот шестидесятого года. Хранила в ней какие-то свои мелочи: ленты, гребни, письма сестёр. Когда она умерла, Стрешнев убрал шкатулку в шкаф и больше её не открывал. Я — нашёл её в первую неделю, заглянул, увидел — ленты, гребни, письма, всё как описано, — и тоже убрал. Не смотрел ещё раз до прошлого месяца.

А в прошлом месяце — когда я в сотый раз разбирал ящик стола с тетрадкой откатов, — у меня защемило в груди мысль: у купца первой гильдии должно быть место — тайное, не в ящике стола (стол — служебное, формальное), а именно личное, интимное, — где он держит то, о чём не знает никто. И я вспомнил про шкатулку. Пошёл, достал, открыл, вынул ленты и письма — и начал прощупывать дно. Через три минуты — нашёл. Двойное дно, с тонкой деревянной пластинкой, которая вынималась, если сдвинуть маленький штырь под нижней полоской. Классический тайник купеческой работы — у меня в Нижнеярске в одном антикварном салоне я видел точно такие же.

Под двойным дном — у Стрешнева лежала одна-единственная бумага: записка женским почерком, на три строчки, без подписи, без даты. «Павлуша, я не могу так больше. Если ты ко мне не приедешь до Покрова — я не знаю, что буду делать». И — маленькая засушенная веточка вереска, прижатая к бумаге.

Я эту записку — перечитал тогда, в мае, и убрал обратно. Это было — чьё-то горе. Не моё. Может, Катеньки, а может, другой женщины, о которой я не знал. Я не имел права ни выбрасывать её, ни читать больше одного раза.

Но место под запиской — оставалось пустым. И сегодня — тридцатого июня, в ночь на первое июля, в самую короткую летнюю ночь, когда за окном даже темнота была — не настоящей, а — сиреневой, — я положу туда своё.

Я достал шкатулку. Поставил на стол. Открыл. Вынул ленты и письма покойной Елизаветы — осторожно, стараясь не повредить. Положил на чистый лист бумаги рядом. Сдвинул штырь под нижней полоской. Вынул деревянную пластинку. Под ней — записка с вереском. Я её не тронул.

Рядом — положу свою.

Я взял чистый лист. Свежий. Тот самый, что специально купил сегодня у Морозкина — лист плотной белой бумаги, хорошего качества, на котором чернила не расплывались и не выцветали. Разгладил его ладонью. Обмакнул перо в чернильницу.

И — начал писать.

Медленно. Каждое слово — обдумывая. Не как городской голова пишет отчёт, а как узник пишет письмо, которое может быть его последним.

Я, Алексей Дмитриевич Ракитин, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения, уроженец и житель города Нижнеярска, Российской Федерации, пишу это в здравом уме и твёрдой памяти, тридцатого июня тысяча восемьсот восемьдесят первого года по старому стилю, в городе Бережанске Казанской губернии Российской империи.

Я нахожусь в теле купца первой гильдии Павла Андреевича Стрешнева, сорока двух — теперь уже сорока трёх — лет, городского головы Бережанска. Как это произошло — не знаю. Первого марта сего года я очнулся в его постели, в его доме, среди его вещей, и с тех пор — живу его жизнь. Возможно ли вернуться обратно — не знаю. Не пытался. Боюсь, что любая такая попытка — если она возможна — вернёт меня в мир, которого я, если честно, не так уж и хочу.

Это письмо — не отчаянный крик и не исповедь. Это — памятка. Себе самому. На случай, если я забуду. На случай, если однажды — через месяц, через год, через десять лет — я проснусь утром и подумаю, что Павел Андреевич Стрешнев — это я, а Алексей Ракитин — сон. Чтобы я смог прийти сюда, открыть шкатулку, вынуть двойное дно и прочитать — что я сам себе когда-то сказал.

Я пишу это, чтобы не забыть — кто я. И зачем я здесь.

Я остановился. Перечитал написанное. Перо висело над бумагой. В кабинете было тихо — только потрескивание свечи и далёкое ночное тявканье какой-то собаки на нижнем городе.

Я продолжил.

Итак. Кто я. Я — Алексей Дмитриевич Ракитин. Я родился в Нижнеярске, на Волге, но в других пропорциях: моего Нижнеярска здесь нет, он появится только лет через пятьдесят, когда построят железную дорогу и откроют нефтеносные поля. Мой отец был инженером. Моя мать — учительницей русского языка и литературы. Они умерли давно — отец от сердца в две тысячи девятом, мать от рака в две тысячи шестнадцатом. У меня была жена, Марина Сергеевна, которая ушла от меня в две тысячи девятнадцатом, потому что я «слишком много работал и слишком мало любил». У меня не было детей. У меня была квартира на третьем этаже панельного дома на улице Гагарина, с ёлочкой-освежителем воздуха на зеркале в прихожей, которую я там повесил, когда у меня была депрессия, и забыл снять.