Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Следом — другая картина.

Я сижу дома с какой-то книжкой в скромной обложке. Это внеклассное чтение, потому что мать отдала меня на какие-то занятия. Она надеется, что я стану филологом, юристом, экономистом — хоть кем-то, но не пойду по стопам отца.

Пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы прочитать её, но у меня ничего не получается.

А по телевизору идёт балет. Красивые женщины танцуют, играет музыка. Это «Лебединое озеро» Чайковского. Я знаю это, потому что мать считает, что классическая музыка меня успокаивает. А я ее ненавижу, и ночами тайком слушаю песни в наушниках. «А я повыше закатаю рукава», «Я — российский спецназ», и все такое.

Я берусь за пульт, потому что мало кому в десять лет захочется смотреть балет. Переключаю на следующий канал — и там то же самое. Снова щёлкаю пультом. Снова балет. И снова. И снова. И снова.

Резко картинка прерывается. Я вижу здание, похожее на пачку сигарет. Вокруг — люди. Просто огромное количество, повсюду реют флаги, самые разные. Есть и наш триколор, который в то время у меня вызывал только ассоциацию с флагом на гробе отца. И черно-желто-белый имперский флаг. И даже красные, с серпом и молотом.

Репортёр что-то говорит, но я толком не понимаю, о чём речь. Потому что мне десять, и я еще слишком мал. И его слова не уложились у меня в голове.

А потом вижу танк. Слышу грохот. И на одном из этажей этого здания-сигаретной пачки расцветает огненный цветок.

Следующая картинка. Я в школе. Мне двенадцать, я только пошёл в шестой класс. Я физически слабее всех своих сверстников, потому что меня, в отличие от них, отдали в школу в шесть лет. Мать поторопилась, как по мне, но что поделать. И она не разрешает мне никаких спортивных секций.

Я мельче. Я пухлый и медленный. И несмотря на то, что в академических достижениях, даже в той же технике чтения, превосхожу их во много раз — меня всё равно шпыняет каждая собака. Просто потому что я не такой, как они.

У них у всех всё хорошо. А я рос без отца. Это для них странно, ведь пока мой воевал, они отсиделись.

— Ну что, Серёжа, — говорит один из них, когда меня зажали в угол. — Отдашь?

Я уже не помню толком, чего он там хотел у меня отобрать. Какую-то мелочь по-моему, но тогда она казалась мне важной. Приоритеты у людей меняются, как ни крути.

— Чего ты ко мне привязался? — заикаясь, отвечаю я. Голос еще не сломался, совсем мальчишеский, совершенно не похож на тот командный, который у меня сейчас.

— А чего ты хотел? Это твой отец и такие, как он, довели страну.

Парень из богатой семьи, занимается спортом и уже не девственник в отличие от меня. Ему тринадцать, и он явно не знает толком, о чём говорит. Он повторяет чьи-то слова. Скорее всего, у своего отца. Он у него жив.

Он бьёт меня в живот. Я сгибаюсь и выблёвываю прямо на скудный школьный завтрак.

— Пошли отсюда, пацаны, — говорит этот парень.

Они разворачиваются и уходят, оставляя меня смотреть на лужу собственной блевотины.

Мне пятнадцать лет, и меня уже никто не шпыняет.

Почему? Потому что я собрал группу таких же парней, у которых отцы погибли в войнах. Или вернулись, и теперь бухают не в силах справиться с тем, что им пришлось пережить. Мы все воспитываемся матерями — уставшими, сломленными, и искренне боящимися, что мы пойдем по стопам отцов.

Мы тренируемся вместе, пролезая по ночам в спортивный зал, благо я смог взломать замок. Он там совсем простой был — пары ржавых гвоздей хватило для того, чтобы снять его. А утром я вешаю его на место, и мы уходим.

Мы спаррингуем в полный контакт. И вместо перчаток у нас — только бинты. Обычные обмотки. Так нам кажется правильно. У нас свой бойцовский клуб.

Мой соперник гораздо крупнее и выше меня. Ему уже семнадцать, он учится в десятом классе. У него сломался голос, а над верхней губой уже пробиваются усики, которые он пока что не сбривает, но со дня на день начнёт — это я тоже помню.

Я бью его в живот, но он этого даже не замечает, тренированный, зараза. Уходит от моего следующего удара, а потом бьёт меня в лицо. Я слышу хруст — это ломается нос. Я поднимаю руки, мотаю головой. Жду, когда картинка перед глазами обретет четкость. Потом сморкаюсь кровью прямо на маты. Хватаю себя за кончик носа и ставлю его на место.

Мать уже почти потеряла надежду, но мне очень сильно влетит. Ничего не поделать. Я к этому готов, и пороть она меня не станет, а ее осуждающий взгляд уже потерял свой педагогический эффект.

— Бля, сильно уебал? — спрашивает парень.

— Нормально, — отвечаю. И снова встаю в бойцовскую стойку. — Давай дальше.

Мне восемнадцать, и меня провожают в армию. Мать потратила все свои силы на то, чтобы убедить меня поступить в институт, но я отказался. Потому что твёрдо решил пойти по стопам своего отца. Потому что я уже достаточно неплохо знаю жизнь, чтобы предположить, что будет дальше. Будет война. Чтобы не допустить того же позора, что и в прошлый раз, чтобы отстоять свою Родину, я должен получить подготовку.

Курс молодого бойца, присяга.

Первое боевое дежурство. Нам даже автоматов не дают — отправляют в патруль со штык-ножами. Нас трое: я, парень из Вологды, с пухлым розовощеким лицом — он, кстати, до конца службы не доживёт, как-то в спортзале после еды начнёт качать пресс и задохнется собственной рвотой. И третий — ушлый, мелкий, верткий татарин, откуда-то из деревни с непроизносимым названием. Через слово татарские слова вставляет. И как по мне, даже думает не на русском. Но все равно свой. Русский.

— Ну и что, пацаны, мы будем делать, если сейчас американцы нападут? — спрашивает он.

Я достаю из ножен штык-нож от АКМа. Старый совсем, старше моего отца, совершенно тупой. Такие уж нам выдали. И говорю:

— Ну, очевидно, возьмём вот эту хуйню и зарежем всех нахуй.

Мне двадцать три. Я уже в звании младшего лейтенанта. За плечами — один контракт в войсках, а потом — ВУЗ, который я