"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

— Всё до последнего слова, — кивает он и постукивает пальцем по нагрудному карману, где у него лежит артефакт. — Южный берег, старая часть, коптильня. Проверю лично.

— Будь аккуратен. Никаких налётов. Мне нужно понять, что это за место и кто туда ходит. Если это правда база Султана — мы начнём её разрабатывать.

— Понял, граф.

Он уходит, а я поднимаюсь во двор, щурюсь на закатное солнце. День клонится к вечеру, тени от казарм вытянулись через двор длинными полосами. Хороший день. Продуктивный.

Пока не приходит новость, которая ломает всё.

Мобилет вибрирует, когда я уже возвращаюсь в дом и вхожу в кабинет. Незнакомый номер, но текст я узнаю по стилю — сжатый, без лишних слов.

«Установили личность тела из вагона. Это Стёпка Финансист. Опознан как Щеглов».

Читаю ещё раз и ещё.

Стёпка…

Вот оно что.

Стою и смотрю в одну точку, а в голове складывается картинка — быстро, кусок к куску, как будто кто-то щёлкает пальцами и мозаика сама встаёт на место.

Стёпу Финансиста я знаю. И не только я. С ним у меня был конфликт — громкий, публичный, о котором знали все, кому не лень. Мои люди знали, его люди знали, полиция тоже.

И вот теперь его труп кладут в вагон, который я сжёг и выдают за Щеглова.

Умно.

Потому что здесь двойное дно. Если всё пройдёт гладко — прекрасно, я под подозрением в убийстве губернатора. Но если вдруг кто-то докопается, что в вагоне не Щеглов…

Выяснится, что это Стёпка. Так даже ещё лучше, потому что тогда все вспомнят: а у кого был зуб на ростовщика Стёпу Финансиста? У графа Скорпионова. Кто с ним ругался при свидетелях? Граф Скорпионов. Кому выгодна его смерть? Правильно…

Куда ни кинь — всюду клин. И всюду я.

Кто-то постарался, подбирая труп. Конкретный человек, с которым у меня личная вражда, — это уже не совпадение. Это аккуратная, тонкая подпись мастера, который хочет, чтобы я утонул при любом раскладе.

Султан. Больше некому.

Только он мог так вылизать за собой и оставить мне ловушку с двумя выходами, оба из которых ведут в яму.

— Ах ты паучина, — говорю вслух.

Что ж. Игра стала честнее — в том смысле, что теперь я точно знаю, с кем играю. И знаю, что он не остановится. Он уже показал: ему всё равно, как именно меня закопать. Главное — закопать.

Значит, и мне пора перестать защищаться и начать бить.

Вопрос только в том, если он сам всё это устроил, то знает, что Щеглов жив. Почему не действует? Или всё же здесь замешана третья сторона?

Запираю дверь, достаю из тайника второй мобилет. Набираю короткое сообщение:

«Установлено: за подставой стоит Султан. Тело в вагоне — Стёпа Финансист. Тянуть больше нельзя. Нужно ускоряться и идти в атаку. Жду встречных предложений».

Отправляю. Смотрю, как гаснет экран. Всё. Кости брошены. Теперь либо мы его, либо он нас.

Убираю мобилет в тайник и опускаюсь в кресло.

* * *

Прокуратура

В кабинете следователя Гнедина до тошноты пахнет холодным кофе. Бронислав Эдуардович сидит за столом, подперев щёку кулаком, и в сотый раз перекладывает фотографии из одной стопки в другую.

Толку от этого никакого, но руки должны быть чем-то заняты, иначе он начнёт грызть ногти, а это он бросил ещё в позапрошлом году. Но зацепиться сейчас просто не за что. Мыслей нет.

Мобилет на столе оживает, ползёт по столешнице от вибрации. Номер московский. Гнедин смотрит на него секунду, вздыхает и принимает вызов.

— Гнедин слушает, — чеканит он по привычке.

— Бронислав Эдуардович, голубчик, — голос в трубке почти сахарный, от чего следователь морщится. — Рыков беспокоит. Не отвлекаю?

Гнедин выпрямляется на стуле.

— Никак нет, Аркадий Львович. Слушаю вас.

— Слушаете, — тянет Рыков. — Это хорошо, что слушаете. А вот дело у вас, голубчик, стоит. Уже который день стоит, как телега без лошади. Меня это, знаете ли, огорчает.

— Я работаю. Собираю доказательную базу. Граф — фигура непростая, у него адвокаты, связи…

— Связи, — с ласковой насмешкой повторяет Рыков. — А у меня, по-вашему, связей нет? Бронислав Эдуардович, вы же неглупый человек. Я в этот регион вкладываю деньги. Полиции вашей помогаю — кто вам здание отремонтировал, кто технику закупил? Я не из любви к искусству это делаю. Я вкладываю в порядок. А порядок — это когда убийца сидит за решёткой, а не разъезжает по полуострову и метит на пост губернатора.

Гнедин молчит. Отёкшую после бессонных ночей физиономию сводит от напряжения.

— Времена меняются, голубчик, — продолжает Рыков. — Место губернатора нынче пустует. И его кто-то займёт. Человек серьёзный, с видением. И этому человеку понадобятся вокруг люди понимающие. Расторопные. Которые умеют доводить дело до конца, а не разводят руками. Понимаете, к чему я?

— Понимаю, Аркадий Львович, — глухо отвечает следователь и снова морщится.

— Вот и славно. Сделаете дело — будет вам небо в алмазах. Звание, новая должность, кабинет с видом на море, а не эта ваша конура. Я умею благодарить тех, кто меня не подводит.

Повисает пауза. Голос Рыкова становится сухим и твёрдым:

— Но я так же хорошо запоминаю тех, кто меня подвёл. И у этих людей, Бронислав Эдуардович, будущее выходит совсем короткое. Без звания, кабинета и пенсии. Надеюсь, мы поняли друг друга.

— Поняли, — выдавливает Гнедин.

— Замечательно. Даю вам неделю. Найдите, чем прижать графа так, чтобы он не выкрутился. Улику, свидетеля, что угодно. Мне нужен результат, а не отчёты о проделанной работе. До связи, голубчик.

Гудки.

Гнедин медленно опускает мобилет на стол. Смотрит на грязные кружки, на разбросанные фотографии, на серую папку с делом, которое сожрало его сон, его нервы и, кажется, вот-вот сожрёт всё остальное.

Он берёт верхнюю фотографию — с лицом графа в отсветах огня. Долго смотрит.

— Ну и во что же ты меня втягиваешь, Скорпионов, — говорит он тихо.

Потом тянется за холодным кофе, делает глоток, морщится и придвигает папку ближе. Надо работать, если шкура дорога.

* * *

Утро начинается с гвалта за воротами.

Я узнаю о нём ещё до того, как выхожу — по гулу голосов, что просачивается даже сквозь толстые стены. Подхожу к окну, отодвигаю штору. У ворот поместья — толпа. Журналисты, их спутать невозможно ни с кем. Слетелись, как вороньё на падаль.

— Дождались, — бормочу.

Достаю артефакт-наушник, вставляю в ухо. Набираю Савельева.

— Святослав Егорович, — говорю. — У меня под забором вся крымская пресса.

— Мы ждали этого, — отвечает он спокойно. —