"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Гляди, Петр Алексеевич, — механик указал на середину реки. — Баржа с лесом. Груженая под завязку, осадка по кромку. Течение там злое, да еще лед идет. Сейчас мы ее возьмем.

Развернувшись, буксир подошел к цели кормой. Матросы на барже поймали брошенный линь, вытянули толстый канат, закрепили на кнехтах.

— Полный! — скомандовал Андрей.

Выстрелив веером брызг, трос натянулся в струну и загудел, принимая нагрузку. Перегруженная баржа дрогнула, неохотно подчиняясь грубой силе. Вода за кормой буксира вскипела бешеным буруном, а само судно встало на дыбы: нос задрался в небо, корма же, наоборот, просела, едва не черпая воду бортами. Механический бурлак вгрызся в лямку.

— Я шатуны усилил! — орал Нартов мне в ухо, пытаясь перекричать грохот машины. — Вал кованый, двойной толщины! А котел… котел перебрал. Жаровых труб добавил. Давление — четыре!

— Четыре⁈ — у меня перехватило дыхание. — Рванет же!

— Не рванет! — замотал головой мастер. — Стенки двойные! Клепка в три ряда с проковкой! Вчера грели так, что краска лопалась — держит, зараза!

Буксир неумолимо тащил баржу против течения. Льдины, попадавшие под колеса, с хрустом превращались в крошево. Судно шло напролом.

Глядя на это торжество механики, я осознавал: передо мной не просто лодка. Это решение логистического кошмара любой войны. «Водяной конь» способен тянуть караваны с порохом, провиантом и солдатами вверх по рекам, туда, где нет дорог. Днепр, Дон, Волга — из препятствий они превратятся в магистрали.

Сделав круг, мы подвели баржу к разгрузочному пирсу.

Когда Нартов спустился на берег, его лицо, перемазанное копотью и маслом, сияло ярче ордена Андрея Первозванного.

— Ну как? — он вытер руки о штаны, пряча волнение. — Годится?

— Андрей, — я посмотрел на него. — Ты молодец. Ты решил задачу, до которой у меня руки не дошли.

Он покраснел, уткнувшись взглядом в сапоги.

— Да ладно… Я просто прикинул… Колеса-то, кстати, с хитростью. Плицы с поворотом. В воду входят ребром, гребут плоскостью, выходят опять ребром. Никаких брызг, вся сила — в толчок.

— Гребные колеса с эксцентриком? — брови сами поползли вверх. — Плицы Моргана?

— Какого Моргана? — не понял Нартов. — Я на гребцов смотрел. Они веслом крутят, чтобы воду зря не цеплять. Вот и я механику приладил…

Я крепко сжал его плечо.

— Гений. Самородок. Знаешь, как мы назовем этот класс судов?

— Как? — он вскинул голову. — «Силач»? «Богатырь»?

— «Нартов».

— Что? — он поперхнулся воздухом. — Петр Алексеевич, помилуйте, не по чину! Корабли крестят именами святых! Царей! А я кто?

— Ты — создатель. Пусть все знают: это придумал русский механик Нартов. Не немец и не голландец, а наш.

Он потерял дар речи. Пылающее лицо выдавало бурю эмоций.

— Спасибо… — выдавил он наконец. — Я… я еще лучше сделаю.

— Сделай. Нам десяток таких «Нартовых» нужно. Уголь, руда, десант — война прожорлива, Андрей. Это ненасытное брюхо надо кормить.

Солнце клонилось к закату, заливая воду багрянцем, когда мы направились к воротам. Смена заканчивалась, но завод продолжал жить, перемалывая металл и время. Приятная тяжесть в мышцах говорила об одном: день прожит не зря. Мои ученики превзошли учителя. Тыл прикрыт.

Устроившись в пролетке, я бросил кучеру:

— В Игнатовское.

Хотелось домой. К Анне. К иллюзии покоя.

Через полтора часа я оказался в Игнатовском. Тут меня встретило электрическое напряжение, от которого, вот-вот начнут искрить чугунные ворота. Едва пролетка вкатилась во двор, я увидел источник смуты.

Фонари у главного входа горели тускло, выхватывая из темноты две фигуры, застывшие друг напротив друга у коновязи. Снег вокруг них был утоптан, словно здесь топтались медведи.

Я спустился с подножки, жестом велев кучеру не суетиться. Усталость испарилась, появилась настороженность. Мои церберы грызлись.

— Ты забываешься, капитан, — голос Андрея Ивановича Ушакова звучал безэмоционально, и оттого особенно жутко. — Твоя задача — махать железкой на плацу. Моя — думать. Ты выпотрошил мою дичь раньше, чем я успел задать вопросы.

— Моя задача — чтобы помогать генералу Смирнову, — огрызнулся Румянцев. Молодой офицер стоял, чуть подавшись вперед, рука нервно плясала у эфеса шпаги. В отличие от ледяного спокойствия Ушакова, от него несло жаром. — Щеглов был угрозой. Ждать, пока он достанет пистолет или нож, пока твои шпики телятся по углам, я не собирался.

— Угрозой… — Ушаков сделал шаг вперед. — Он был ключом. Ниточкой, потянув за которую, я мог бы вытащить весь клубок. Кто платил, кто передавал письма, где тайники. Ты перерезал эту нить, Алексей. Ты думал брюхом, а не головой.

— Я думал о безопасности генерала! — голос Румянцева сорвался на рык. — Я убил врага!

— Ты думал о том, как выслужиться, — припечатал Ушаков. — Ты, гвардеец, видишь мир через прицел. Есть враг — убей. А мне нужно было, чтобы он пел. Теперь он молчит, и это — твой провал. Он успел убежать из моих рук, такое никому не удавалось!

Я наблюдал за ними из тени портика, прислонившись плечом к колонне. Интересная картина. Познавательная. Румянцев приписал себе смерть предателя, выгораживая меня? А Ушаков зол из-за того, что не смог поймать того, кто убёг от него. Не припомню, что кому-то удавалось уйти от этого человека.

Ушаков — Человек-функция, механизм Тайной канцелярии. Для него люди — ресурсы, источники информации. Он предан Империи, предан Петру и. Его лояльность — это лояльность профессионала к эффективному менеджеру.

Румянцев — другое дело. Для этого мальчишки, хлебнувшего пороховой гари и видевшего, как мои пушки разрывают вражеские каре, я был чем-то вроде полубога. «Витебский мясник», гений, человек, который меняет реальность. Я ждя него — тот, против которого пол Европы бъявило крестовый поход. Его преданность была личной, почти собачьей, иррациональной.

Два типа верности. Сталь закона и кровь фанатизма. И то, и другое полезно. И то, и другое опасно, если не держать в узде.

— Достаточно, господа, — произнес я негромко, выходя в круг света.

Румянцев дернулся, вытягиваясь во фрунт, его лицо пошло красными пятнами. Ушаков медленно повернул голову, его лицо-маска не дрогнуло, правда в глазах мелькнуло раздражение — он не любил, когда его заставали врасплох. Кажется, я впервые это смог сделать.

— Ваше Сиятельство… — начал было Румянцев, но я поднял руку, обрывая его.

— Снег под вами скоро растает, так вы разгорячились, — я подошел ближе, глядя поочередно