Жрец двух богинь - Василий Горъ

Яниной, третьей супругой Лорака Бергена, от всей души благодарим тебя за то, что сохранила нам мужа и его второй цветок. И, зная, какую цену пришлось заплатить за спасение их жизней, предлагаем тебе все, что есть у нас самих, то есть, Мужчину, Статус и Дом!

На поляне установилась мертвая тишина — моя подзащитная, ожидавшая чего угодно, но не такого «безумного» предложения, растерянно хлопала ресницами и переводила взгляд с одной моей супруги на другую, Амата «отодвинулась» так, чтобы ненароком не вмешаться в процесс принятия не самого простого решения, а мои женщины просто ждали. Правда, не все — когда принцесса закусила губу и судорожно сжала пальцы на оголовье меча, Мегги вышла из себя и прервала затянувшееся молчание раздраженным рыком:

— Имей в виду, что это предложение в принципе не подразумевает возможности отказа! Ты меня услышала⁈

Лауда облизала пересохшие губы и неуверенно кивнула.

— Тогда где ответ⁈

Девушка опустила ресницы, поколебалась еще несколько мгновений и, наконец, догадалась вопросительно посмотреть на меня. А когда увидела подтверждающий кивок, решительно тряхнула волосами:

— Я принимаю вашего Мужчину, Статус и Дом и душой, и сердцем! И даю слово, что вы никогда об этом не пожалеете.

— Мы тебя услышали! — подал голос я, а затем посмотрел на Мегги, в глазах которой в этот момент оказалось больше всего зелени: — В общем, положение не радует. Выход какой-нибудь видишь?

— Я — нет. Но, вроде как, что-то увидела Мара. Правда, рассказать пока не рассказала — попросила дать ей несколько дней, чтобы кое-что уточнить.

— Что ж, значит, возвращаемся на наш остров и проводим эти дни так, как будто живем последние риски…

…Амата вывела нас к знакомому плотику через четверть мерного кольца после заката. Помогла переправить на остров Лауду, лошадей и переметные сумки, а потом вздумала прощаться. Сначала обратившись к женской половине нашего рода, а через сотню ударов сердца «прибежав» жаловаться ко мне:

«Ты представляешь, меня не отпустили! Гиса заявила, что я вам не чужая, а значит, просто обязана присутствовать на любом семейном торжестве. А остальные твои супруги вообще охамели — по их мнению, мне пора изобразить на твоем левом предплечье четвертый мааль, признать себя твоей любимой женщиной и начать гордиться тем, что стала одним из бутонов самого роскошного цветника на всем Дарвате!»

«Янинка?» — отсмеявшись, уточнил я.

«Если бы…» — вздохнула Милосердная. — «Мегги!»

«Надо будет не забыть ее поощрить…» — ухмыльнулся я, потом почувствовал, что богиня вот-вот лопнет от возмущения, и… ляпнул: — «Амата, имей в виду, что четвертый мааль должен быть самым большим и самым красивым, а то мы тебя не поймем!»

«Таким?» — радостно воскликнула она сразу после того, как мою руку обожгло знакомым жаром.

Рассмотреть цветок, возникший в самом центре хитросплетения хищных лиан, во всех подробностях в наступившей темноте было проблематично, поэтому я убедился, что он вообще есть, и озвучил то, что рвалось наружу:

«На самом деле главное, что он, наконец, появился. И… не уходи, пожалуйста — нам действительно будет тебя очень не хватать!»

Счастливая небожительница шарахнула по мне и моим женщинам той самой, иной Благодатью, от которой всегда пересыхало во рту и начинала кружиться голова, а затем заставила заняться делом — меня отправила разжигать костер, Гису с Янинкой — потрошить их переметные сумки, а Лауду и Мегги — перетаскивать все то, что выкладывалось на траву, к куску парусины, используемом в качестве скатерти.

Работали мы споро и с душой, поэтому, когда всполохи пламени костра удлинили тени и загнали ночную тьму за стволы деревьев, на «походном столе», как по волшебству, появились продукты, вкус которых я начал забывать. Одуряюще пахнущий кусок окорока, пироги с рыбой, картошкой и мясом, овечий сыр, моченые яблоки, разнообразные соленья и копчености. Потом Рыжая добавила к всему этому великолепию четыре кувшина вина и нахально плюхнулась ко мне на колени:

— Подарки раздадим завтра, так что присаживайтесь, кто куда успеет, и… подайте-ка мне во-он ту перепелочку!

«Ту» утащила Мегги. Из вредности. И поделилась ею с Лаудой. А чтобы Янинка не возмущалась, заявила, что нам, оголодавшим за время долгих скитаний по лесам и полям, требуется усиленное питание. Гиса бросилась на защиту обиженной подружки и ехидно поинтересовалась, с каких это пор голод так округляет щеки и утяжеляет задницу. Я, как старший жрец богини Справедливости, поспешил заметить, что задница моего второго цветка просто великолепна — в общем, уже через половину риски после начала застолья оно превратилось в тот самый балаган, которого мне так не хватало по дороге в Ож и во дворце Хамзаев.

Что самое приятное, о создавшейся ситуации не вспоминали ни разу. Зато быстренько втянули в шуточную грызню Амату, потом дали понять Лауде, что ее никто ни в чем не винит, и помогли отпустить узду. В общем, за пару следующих мерных колец я нахохотался на пару весен вперед. Сначала получал удовольствие от реакции Гисы и Янинки на наши рассказы о том, как мы прохлаждались в Хамлате. Скажем, когда Мегги изобразила сценку под условным названием «Лорак Берген помогает хамлатскому ценителю прекрасного насладиться очарованием Моравского озера», Первая и Третья хохотали так, что распугали всю живность в округе. А мой рассказ о том, как Лауда предложила «любимому мужу» подарить ему ту часть своей души, которая упивается боями «на пределе сил и возможностей», заставил их завалиться навзничь и продолжить смеяться, катаясь по траве.

— Надо было предлагать эту часть души Лорри — он бы оценил по достоинству и подарок, и схватку, и тебя… — закончив веселиться, «предельно серьезно» заявила Янинка.

А Гиса насмешливо фыркнула:

— А он и оценил! Иначе не наложил бы на Лауду свои загребущие ручки…

Когда наша троица — если считать Амату — закончила смешить эту парочку, Гиса с Янинкой быстренько доказали, что находить забавные моменты в неприятностях умели не только мы: добравшись до описания последних дней пребывания в Таммисе, Первая в нашем же стиле рассказала о том, что к ним в монастырь заявился с визитом Светоч Благочестивого и попытался провести Очищение Рыжей прямо перед алтарем Аматы!

У меня на миг потемнело в глазах и пересохло во рту. А Рыжая, почувствовав, что я начинаю заводиться, меня успокоила. В шуточной форме дав понять, что им ничего не угрожало:

— А что ему оставалось делать? В город мы не выезжали, а о том, что Милосердная на всякий случай посеребрила