Два сплетенных венца - Рейчел Гиллиг

Мои дядя и отец отвели глаза, заливаясь румянцем.

Когда слегка ошеломленная Айони наконец отстранилась, она протянула Элму Карту Девы. Элм коснулся ее и вздохнул с облегчением, чувствуя, как все его раны – порезы, синяки, обморожения – исчезают, оставляя его исцеленным. Мои отец и дядя сделали то же самое. Я испытала облегчение, видя их вновь здоровыми, но хорал вновь зазвучал в моем разуме, став громче прежнего: «Полночь. Полночь. Полночь».

Я прочистила горло и обратилась к Кошмару:

«Спасибо. Они живы благодаря тебе. А теперь…»

«Мы должны взять Карты и встретиться с Рэйвином в комнате».

Но едва он произнес это, его плечи напряглись. Кошмар уставился в лес, и я увидела то, что он почувствовал: свет, мерцающий в нашем общем зрении. Вспышки цвета.

В лесу были Карты Провидения. Но они направлялись не к комнате с камнем, а в противоположную сторону. И быстро.

«Рэйвин? – позвала я в пустоту и не услышала ответа. У меня оборвалось сердце. – Что-то не так».

Кошмар сжал руку на плече Айони.

– Отнеси Деву, Косу и Две Ольхи в комнату с камнем. – Его взгляд нашел Элма. – А на тебя у меня еще есть планы.

И он побежал. Но не за светом, а к замку Ю.

«Быстрее, – кричала я, перекрикивая стук его сердца. – Беги быстрее».

Он продрался через деревья и вышел на луг. Снег покрывал каждую травинку, но он не был белым – он был красным.

Рэйвин лежал на спине, прижимая руку к боку, и его медная кожа выцвела до пепельного оттенка. Его открытые глаза остекленели, а дыхание вырывалось из груди короткими прерывистыми вздохами.

Кровь. На снегу, на одежде, на лице и руках. Так много крови.

Кошмар издал нечеловеческий рык. И я увидела то, на чем остановился его взгляд: рукоять кинжала, застрявшего у Рэйвина между ребер.

Я закричала.

Кошмар рухнул на колени рядом с Рэйвином.

– Нет, – сказал он, останавливая дрожащую руку Рэйвина. – Не выдергивай клинок. Он удерживает кровь.

Рэйвин моргнул и поднял мутный взгляд.

– Элспет, – шепнул он так тихо, что только я услышала этот шепот.

Я билась в темноте – в небытии – пытаясь добраться до него. Мое сознание так яростно рвалось наружу, что Кошмара охватила дрожь.

– Хаут Роуэн? – его вопрос сочился ядом.

Рэйвин сумел кивнуть.

– Мое Зеркало, Карты… он…

– Я найду его.

Рэйвин поморщился, силясь удержать внимание:

– Элспет, – повторил он. – Скажи Элспет… не ненавидеть меня.

В темной комнате, служившей мне пристанищем, что-то раскололось. Руки Кошмара, сжимавшие меч, задрожали. Он – непоколебимый, пятисотлетний – смотрел на Рэйвина, своего потерянного потомка, – и его трясло.

– Я хотел лучшего Бландера для нее. Если ты погибнешь, такого Бландера никогда не будет.

– Его не будет, если Колоду не объединят, – рыкнул Рэйвин, и кровь выступила на его губах. – Только ты можешь видеть мои Карты. Найди Хаута. Закончи все так, как ты хотел, Таксус. Я буду в порядке.

Щелканье зубов и костей заполнило мою темноту, и я поняла: то, что раскалывалось, разлеталось на тысячу острых осколков, – это была я.

«Все не может закончиться так».

Кошмар стиснул зубы.

– Я вернусь, – сказал он мне, Рэйвину и самому себе. – Сколько ты сможешь продержаться?

– Я опоздал в дом Спиндлов на десять минут. – Незримая нить дернула уголок губ Рэйвина вверх прежде, чем боль стерла этот намек на улыбку. – Думаю, что и за завесу я могу на десять минут опоздать.

Я бы не отпустила его. Не могла.

«Нет, нет, нет…»

Но Кошмар уже мчался – быстрее, чем когда-либо. Его меч пел, рассекая холодный воздух ночи Солнцестояния. Он пронесся через луг и бросился обратно в лес.

Хаут нашелся быстро. Он светился красками: почти вся Колода была у него в кармане. Он освободился от магии Карты Зеркала и больше не был невидим – я видела его широкую спину, размахивающие руки.

Кошмар остановился и присел на корточки, держа меч над землей. Трижды он коснулся клинком затвердевшей почвы: щелк, щелк, щелк. Его глаза закатились, и темнота затмила наше с ним зрение. Пространство вокруг расширилось, словно мы с Кошмаром сами росли, заполняя собой лес. Я не видела его, но знала: Король-пастух в золотых доспехах был с нами. Потому что он был Кошмаром, и Кошмар был Королем, а я была ими обоими.

Магия обжигала нам руки: могучая, мстительная, яростная. Мы смотрели в чащу, следя за Хаутом Роуэном, и произнесли имя нашего стада:

– Таксус, – протянули мы в долгом скрежещущем зове.

Земля отозвалась оглушительным грохотом, тисы вновь пробудились и пришли в движение. Их корни вырывались из земли, рассекая лес, пока деревья мчались на Хаута.

Он обернулся и широко распахнул глаза. Земля вновь вздыбилась – и Хаут упал, закричав. Тисы сомкнулись вокруг него. Мы описывали клинком замысловатые дуги в воздухе, сплетая сети, направляя ветви и корни, отрезая ему путь.

Деревья схватили Хаута за талию. Он кричал, сквернословил, махал мечом, но ветви лишь сильнее сжимались на его теле, обвивая его щиколотки и запястья, пока, прижатый спиной к корявому стволу, он не потерял способность двигаться.

Мы выпрямились во весь рост: Король-пастух, Кошмар и я. И когда мы шагнули вперед, лес замер для нас.

– Тебе следовало бы знать, что не стоит бежать в мой лес, Хаут Роуэн, – прошипел Кошмар. – Здесь пали твои дестриэры. Здесь падешь и ты.

Зеленые глаза Хаута сузились в узнавании.

– Спиндл. – Он выплюнул мое имя, словно это было ругательство. – Или ты теперь зовешься иначе? – Тонкая линия его рта дернулась. – Как там Рэйвин?

Рука Кошмара легла на горло Хаута так же, как в доме Спиндлов. Вот только теперь крови жаждал не только он, но и я.

Я закричала в темноту. Кошмар раскрыл рот, и мой крик стал его криком: ужасным звуком отчаяния, ненависти и ярости столь всеобъемлющей, что он сотряс деревья, смыв надменность с лица Хаута и окрасив его страхом.

И вдруг мы увидели не Хаута, а другого человека с лукавыми зелеными глазами. Мы увидели Брута Роуэна.

Кошмар-Таксус-Я заговорили низким, угрожающим шепотом.

– Было время, – говорили мы, – когда тисы и рябины вместе росли в лесу. Они говорили нежными стихами, шептали истории о равновесии, о Владычице Леса. О магии. Но время разъедает, как соль. Как гниль. И ныне корни рябины обагрены кровью, а тис искривлен до неузнаваемости. Мы оба стали чудовищами.

Брут Роуэн нахмурился. Я моргнула – и снова увидела лицо Хаута.

– Это то, что нужно, – ядовито ответил он, – чтобы быть королем Бландера.

Кошмар отпустил его