Два сплетенных венца - Рейчел Гиллиг

горло. Повинуясь взмаху его меча, деревья, удерживающие Хаута, вновь пришли в движение. Они поволокли его через лес, следуя за клинком Кошмара, шагавшего впереди.

Деревья достигли опушки. Возвысились над комнатой, которую Король-пастух когда-то построил для Владычицы Леса. На мгновение они подвесили Хаута над прогнившей крышей – и отпустили.

Хаут рухнул вниз, в комнату. Когда его спина с грохотом встретилась с камнем, он издал безобразный стон и забился, словно жертвенный агнец на алтаре.

Кошмар вошел в комнату через окно.

«Полночь?» – спросил он у тисов.

«Минуты остались».

Воздух пропитался солью, туман окутал нас прохладной серебристой волной. Переломный момент настал. Хаут с трудом поднялся на ноги, и из его кармана выскользнули девять Карт Провидения, россыпью ярких красок ложась на пол темной комнаты: Кошмар, Зеркало, Железные Врата, Колодец, Чаша, Белый Орел, Пророк, Золотое Яйцо, Черная Лошадь.

Хаут попятился к дальней стене. Его корона слетела. Он поднял ее и водрузил обратно на голову, ногой задевая другую корону, лежавшую на земляном полу. Ту, что была сплетена из ветвей тиса, а не рябины.

Корону Короля-пастуха.

Кошмар поднял ее и положил на камень – туда, где он создал свои Карты, где погибли его дети, где теперь была его могила. Времени не было. Совсем. И все же, заслоняя окно, заперев Хаута внутри, он ждал.

«Полночь, – умоляла я. – Рэйвин!»

И все же он ждал.

Ждал.

Ждал.

А потом его голос шелковой паутинкой протянулся через всю комнату.

– Ты – последний Роуэн, – сказал он. – Последний из своего рода. Осознай это прежде, чем Владычица отправит тебя гнить.

– Ты ошибаешься, – ответил Хаут, и в его голосе сквозило презрение. Деревья лишили его оружия, но его руки сжались в кулаки. – Может, тебе и не составит труда убить моего брата… но этого Роуэна так просто не одолеть, Король-пастух.

Кошмар рассмеялся – злобно и безмерно.

– Глупец. Я не собираюсь убивать твоего брата. – Он раскрыл руки в приглашении и обещании. – Я собираюсь короновать его.

Он оглянулся через плечо, снова ожидая.

– Он застыл посреди – ни Рябина, ни Тис. Древо бледно зимой, потемнел его лист. Чернота спрячет кровь, но омоет народ. Станет первым в роду – Король Вязов[18] грядет.

И тогда я увидела их. Во тьме вспыхнули три огонька: красный, розовый и зеленый. Кошмар отступил, и огни приблизились.

Элм и Айони вошли в комнату, держа в руках последние Карты Колоды: Косу, Деву и Две Ольхи. Никто из них не был под влиянием Девы, но мне они показались столь прекрасными, что это даже пугало. Взгляд Элма бегал между Хаутом и Кошмаром, его зеленые глаза сузились.

– Ты знаешь, что должен сделать? – спросил его Кошмар.

Элм кивнул.

Кошмар поймал его руку и вложил в нее рукоять своего меча.

– Тогда это твое. Все это.

Элм взял меч. Вгляделся в глаза Кошмара.

– Ты не останешься?

– Я должен вернуться. – Он бросил последний взгляд на мерцающие огоньки Карт Провидения, ради которых он жил, проливал кровь и умирал. – Они ждут меня.

Он отвернулся и покинул комнату.

Глава сорок восьмая. Элм

Пока они бежали к комнате с камнем, Айони рассказала ему, что должно произойти дальше. Элм стоял напротив Хаута, и они наконец сравнялись: один – охотник, а другой – лисица, до того уставшая быть добычей, что сама расставила силки.

Клинок Короля-пастуха идеально лег в руку Элма, его гравированная рукоять впечаталась в линии ладони. Клинок был выкован для высокого человека, он был длиннее, чем клинок дестриэра, к которому привык Элм. Он вытянул меч вперед, и острие зависло над камнем, разделявшим его и брата.

– Умный был человек, Король-пастух, – пробормотал Элм. – Странный, но умный. Куда умнее меня. – Он прищурился, пристально глядя на Хаута. – И уж точно умнее тебя.

Хаут молчал – нечитаемый, неуязвимый.

Элм шагнул вперед, повел плечами.

– Прежде я был не готов, – сказал он. – Но я готов теперь.

– К чему?

– Стать королем Бландера.

– Изменить все, – добавила Айони, вставшая рядом с ним.

Изумрудные глаза уставились на Элма и Айони. Хаут взглянул на Карты Провидения в руке Айони, затем на те, что были разбросаны по полу.

– Вы думаете, что сможете объединить Колоду? – Он усмехнулся низким смешком, в котором сквозил холод. – До полуночи считаные мгновения – если она еще не наступила. Для такого умного человека Король-пастух упустил одну весьма важную деталь. Никто в этой комнате не заражен.

Айони наклонилась, собирая упавшие Карты Провидения. Элм стоял над ней, приставив меч к горлу брата. Одну за другой Айони складывала Карты на камень в центре комнаты, рядом с золотой короной, что покоилась там.

– Пока, – сказала она. Когда она вложила в Колоду Косу, на ее челюсти заиграли желваки. – Ты использовал эту Карту для множества ужасных вещей, Хаут. И не только против меня или Элма. – Она коснулась ее пальцем. – Впервые я по-настоящему поняла, кто ты такой, когда ты использовал свою Косу, чтобы отправить людей в туман без их амулетов.

Хаут глумливо усмехнулся.

– Какую бы идею ни скормил вам этот монстр – он ошибся. – Его рука коснулась короны на голове. – Я скорее умру, чем откажусь от нее. А я не умру, братец, ведь у меня есть Дева. Я не могу умереть.

Он рванулся к Элму и схватил меч Короля-пастуха за клинок. Кровь заливала его пальцы, которыми он удерживал сталь. Другой рукой он тянулся вперед, пока, наконец, не сомкнул пальцы на горле Элма.

Элм почувствовал привычную силу жестокой хватки брата. Впервые в жизни он не сопротивлялся. Держа меч одной рукой, другой он схватил Хаута за запястье, нащупывая на нем браслет из конского волоса. Элм заглянул в зеленые глаза брата. Улыбнулся. И сорвал его амулет.

Глаза Хаута распахнулись. Он раскрыл рот, чтобы выругаться, закричать – и в него хлынул туман.

Соль в комнате сгустилась до того, что кожу начало жечь, и окутала Хаута едким саваном. Он встряхнулся и провел руками по лицу – по носу и рту, – словно мог вытянуть туман из себя. Он все еще был прекрасен – туман не мог отменить магию Девы, – но его разум… На его разум Владычица уже заявила свои права, погрузила в него свои зубы.

Глаза Хаута остекленели, налились кровью. Он, скорчившись, рухнул на камень в сердце комнаты, извиваясь, воя и зажимая ладонями уши, будто не хотел слышать нечто ужасное, что слышал только он.

Он разодрал свои рукава и заскреб скрюченными пальцами по венам, по которым уже бежала чернильная темнота.