"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

законченную картину, которую, видимо, нарисовала в трансе. На ней была изображена маленькая девочка – она смотрела на зрителя испытующе, исподлобья, но не наводила ужас, не пугала. Скорее наоборот – вызывала жалость. Эдакий брошенный ребенок, не знающий заботы и любви.

Присев на край кровати, Женя схватилась за голову. Восстановить дыхание так и не получалось, но она хотя бы перестала походить на рыбу, выброшенную на берег. Женя попыталась вдыхать через нос и выдыхать через рот, сложив губы трубочкой. Обычно это помогало прийти в себя.

Обычно, но не сейчас.

Мысли, как рой озлобленных пчел, атаковали мозг. Они требовали найти логическое объяснение всему тому, что только что услышала Женя. Но логики и рациональности в этом не было.

«Я слышала в голове чужой женский голос. Юный голос. Да, она говорила на другом языке, но я понимала ее».

Женя обернулась и посмотрела в окно – ее встретил мрак. Уже давно наступила ночь, а она этого не заметила.

Когда Женя зажмурилась, ей и вовсе показалось, будто пару минут назад ее душа вернулась из другого измерения. Странное и непонятное чувство – словно она сама видела то, о чем рассказывала девушка, называющая себя Деброй.

И вот что странно – она помнила все ее слова, тембр голоса, ощущения, которые испытывала от рассказа. Но не могла вспомнить, как рисовала.

На глаза попался листочек, врученный сегодня днем Яном Матвеевичем. Он лежал на полу около мольберта. Женя встала с кровати и подняла бумажку.

Все, что ты хочешь узнать, уже находится внутри тебя, позволь этому выйти наружу.

А после – ужасающее египетское, теперь Женя в этом не сомневалась, заклинание.

– Видимо, я каким-то магическим образом вызвала дух этой девушки, – самой себе сказала она, глядя на картину.

В этот момент ее осенило. Казалось, что через все тело пропустили ток.

– Этого не может быть! – в ужасе прошептала Женя.

Стиль, в котором она писала несколько часов кряду, был идентичен Скарабею. Но самое странное было то, что Женя сама так рисовала много лет назад.

«Моя и не моя картина».

Женя подняла с пола кисточку и палитру, поставила их на стул, который находился недалеко от мольберта, и вышла из комнаты. Неимоверно хотелось пить – рот будто превратился в пустыню.

В квартире царила тишина. Пройдя на кухню, Женя заметила на столе тарелку, прикрытую крышкой. Подняв ее, она улыбнулась. Федя и Арсений приготовили картошку с укропом и оставили возле еды записку. Писал Арс.

Мы уж не знаем, чем ты там у себя занимаешься, но будь так любезна – поешь.

Женя слегка улыбнулась, но тут она вспомнила, как ее друг сегодня днем с невыразимой нежностью обнимал красивую незнакомку. Желание умиляться его заботе тут же пропало.

Женя наскоро поужинала и сразу ушла к себе. Она планировала лечь спать: тело ломило от усталости, а в груди саднило. Стало так невыносимо грустно, что хоть вой. Ощущения были такие, будто кто-то вспарывал ножом давно затянувшуюся рану.

Зажмурившись, Женя прижалась к холодной стене, и в голове снова зазвучал чужой голос. Она резко распахнула глаза, сняла с мольберта законченную картину и, как по приказу, поставила на него чистый холст. Выдавила на палитру еще красок, почистила кисть и начала выводить первые линии новой картины, уже не сомневаясь, что пишет под диктовку Дебры Телфорд.

3

Несмотря на ужасную историю нашего появления на свет, мой брат был настоящим красавцем. Едва ему исполнилось шестнадцать, вокруг него стали роем виться самые разные девицы. Его острые скулы, проницательный взгляд, мягкие пухлые губы сводили с ума многих. Право, не будь я его сестрой, полюбила бы до беспамятства той любовью, о которой написаны сотни романов. Порой я завидовала Калверту: его удачливости, его внешности… А когда он погубил это все – возненавидела!

Много позже, когда мне представилась возможность задуматься о жизни моего брата, я поняла, что наш отец был истинным чудовищем! Калверт, бесспорно, любил меня. Но он не смел показывать этого, страшась гнева отца.

Чтобы как-то справиться с грузом, который возложил на него наш беспокойный и жестокий родитель, Калверт уже в ранней юности пристрастился к выпивке, обществу веселых девиц и отравляющим его душу и тело веществам. Я никогда не могла понять, отчего газетчики, когда писали о нем, всегда воспевали эти ужасные вещи! Для многих молодой пьянствующий художник – это романтично. Девицы самого разного происхождения липли к нему, как грязь к подошвам ботинок. А мой бедный брат отчаянно мечтал о нормальной жизни!

К сожалению, я ничем не могла ему помочь. Впрочем, как и он – мне.

* * *

Однако пришло время поведать о нашей с братом тайне: под псевдонимом художника Скарабея скрывалась я – Дебра Телфорд.

Святые небеса, как же волнительно это произносить! Не только произносить… даже думать. В прошлый раз, когда я посмела назваться художником, меня высмеяли. Но это случилось так давно… я еще была… Что ж, прошло более ста лет, думаю, пора забыть об этом и вернуться к нашей с Калвертом истории.

Весь мир был убежден, что под псевдонимом Скарабей скрывается Калверт Телфорд, а о моем существовании не знал никто. Как же так вышло? Ответ прост: всему виной наш отец. Едва почил Гарольд Телфорд, отец принялся с невероятной страстью уничтожать все, что тот создал. Он промотал все состояние и распродал за бесценок едва ли не все полотна, купленные дедом, а когда счета опустели, принялся продавать мое творчество так, будто оно принадлежит Калверту.

Даже на бумаге меня не существовало! Много позже я узнала, что после смерти мамы отец предал огню все документы