"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

и записи обо мне. Но я уверена, если кто-то поверит мне, поверит в мою историю и будет достаточно настойчив, он найдет запись о том, что некая Изабелла Телфорд, супруга Майкла Телфорда, родила на свет близнецов, которых вскоре нарекли Калвертом и Деброй. Именно в таком порядке – я родилась на десять минут позже. Старшим был мой брат.* * *

Если говорить о маме, то помню я ее не очень отчетливо (все-таки она умерла, когда мне исполнилось шесть). И все же время от времени, когда и я была жива, подсознание подкидывало довольно точные фрагменты прошлого – наши с ней разговоры, игры, чтение книг. Мама часто извинялась за то, что меня заперли на чердаке через несколько лет после рождения.

Однако при ней я не чувствовала себя заключенной, хотя условия жизни были тягостными – жесткая кровать, небольшой письменный столик и стул; в одном углу горшок, а в другом – гора разных дедушкиных вещей (книги, одежда, записные книжки и прочее). Маленькое окошечко – почти под самым потолком.

Мама часто бывала у меня, прибиралась, избавлялась от содержимого горшка. Она была со мной почти все свое свободное время. Иногда приходила с Калвертом. Поначалу он боялся меня, потом – стеснялся.

Одно из самых ярких воспоминаний про маму – маскарадная вечеринка, которую мы устроили, когда нам с братом было лет по пять. Мама принесла на чердак охапку вещей: свои платья, украшения, детские мальчишеские и девчачьи наряды.

– Все это – подарки вашего дедушки. Он вручил мне большой сундук за несколько месяцев до вашего рождения, сказав: «Я не знаю, кто у тебя будет, поэтому здесь наряды на любой вкус и цвет». Надевайте что хотите.

Калверт выбрал матросский костюмчик, я – темно-синее платьице с серебряными кружевами.

– Ты прекрасна, Дебра, – сказала мама, увидев меня.

– А я? – спросил Калверт.

– Конечно, дорогой.

Мама тоже нарядилась в изящное платье. Легкая ткань нежно-розового цвета струилась по ее телу словно водопад. Переливающаяся фиолетовая брошь, заколотая сбоку на талии, создавала из юбки волны. Пораженная божественной красотой, я подошла к маме и спрятала лицо в складках ткани, после чего заплакала. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Мы сидели на моей кровати. Точнее, сидела мама, а мы с братом лежали у нее на коленях. Калверт – на одной ноге, я – на другой. Я чувствовала своей макушкой его макушку. И сейчас, вспоминая об этом, я думаю, тогда мы выглядели продолжением друг друга, двумя половинками одного целого. Скрепленные на веки вечные невидимой нитью.

– Можно я оставлю это себе? – спросила я у мамы, указав на свой наряд. – Обещаю, папа не узнает!

– Нет, милая. Это опасно.

Следующие несколько дней мама ко мне не приходила – такого прежде не случалось. Пусть на минуту, но она забегала, чтобы поцеловать меня. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью… но напрасно.

Много позже Калверт рассказал мне, что в тот день отец вернулся ночью. Он шатался и говорил грубо. Должно быть, он заметил, что нежно-розовое платье лежит не на месте, и избил маму, потому что утром брат видел ее заплаканной и в шляпке с вуалью, которая едва прикрывала синяки на лице.

Мама пришла ко мне спустя неделю после нашего маскарада – ждала, пока от бурых синяков останутся неясные следы. Она сразу упала передо мной на колени и в слезах начала просить прощения за длительное отсутствие. Говорила она долго, а я – молчала, потому что не могла вымолвить и слова от радости, что снова вижу своего ангела.

– Милая, скажи что-нибудь? Ну?

– Я думала, ты меня бросила.

– Нет, что ты.

Она так крепко обняла меня, что затрещали кости.

– Я никогда тебя не брошу.

Я никогда тебя не брошу, сказала она, но все-таки бросила.

* * *

По юношеским рассказам брата, конец тысяча девятьсот шестнадцатого года – начало тяжелого периода в нашей семье. Более двух лет шла мировая война, в Англии ввели обязательную воинскую повинность, и отцу пришлось все силы бросить на то, чтобы избежать призыва. Он провернул какую-то аферу, и его признали отказником, а потом… потом скончалась мама, и он был уже непригоден для службы, ведь стал единственным кормильцем в семье.

И то кормилец – слишком громкое слово для такого человека, как Майкл. Мы всегда жили на средства дорогого дедушки: сначала на его капитал, потом – на картины. Бо́льшую часть вырученного с продажи холстов отец пропивал, и, когда мама сильно простудилась, ей не доставалось средств на лекарства.

– Цыц, не ворчи. С продажи следующей картины куплю тебе все необходимое, – каждый раз говорил отец на мамины причитания, сопровождаемые кашлем. Он ни разу не выполнил обещания. Оставался непреклонен, даже когда маме резко стало хуже, а простуда переросла в нечто большее.

* * *

С уходом мамы мне пришлось стремительно повзрослеть – несмотря на небольшие годы, в домашних делах я стала ее заменой. К готовке отец меня не подпускал – всем занималась мисс Норма, – а вот уборка отводилась мне. Как правило, убираться мне нужно было быстро, пока отец ходил, как он говорил, «по делам». Тогда я успевала и помыться. С этим мне тоже никто не помогал.

За что я благодарна тому времени (времени, когда я взрослела), так это за живопись. Неожиданно для себя я начала рисовать. Одним словом – нашла в искусстве таблетку от мучительной реальности.

Я считаю, переломным моментом стали мои семь лет.

Как-то раз мне было особенно скучно, и я обратила внимание на кучу вещей, оставленных дедом. До этого я почти не прикасалась к ним – когда была жива мама, она всегда находила занятия для меня, а после ее кончины я потеряла ко всему всякий интерес. И вот однажды